Башня. Новый Ковчег

Букреева Евгения

Глава 13

Глава 13. Анна.

Четырнадцать лет назад

Анна закрыла за собой дверь кабинета, машинально потянула за шнур, опуская жалюзи, прислонилась спиной к косяку.

Она до последнего не верила, что они его примут, этот закон. Сама идея, сама формулировка звучали абсурдно и до чудовищности бесчеловечно. И когда на сегодняшнем утреннем заседании департамента здравоохранения им, главврачам и заведующим больниц и больничных отделений всех уровней Башни это объявили, Анна сначала подумала, что ослышалась.

И судя по многочисленным переглядкам, по шелестящей волне возмущения, пробежавшей по рядам, она была не одна такая.

Да, закон об эвтаназии обсуждали последние несколько месяцев. Отклоняли, вносили изменения, снова выдвигали на рассмотрение, готовили людей и зондировали почву. О нём шушукались в коридорах, у него были свои приверженцы и свои противники, и, тем не менее, Анна никогда не принимала эти разговоры всерьёз. Она не допускала даже мысли, что закон когда-нибудь будет принят. Конечно, обстановка в Башне была удручающая, дефицит продуктов и лекарств с каждым годом становился всё ощутимее, на нижних уровнях перешли на карточную систему, но всё это в глазах Анны не являлось оправданием массового убийства, которое готовил Совет.

— Вы только вдумайтесь в значение слово «эвтаназия»! — с жаром говорила она, когда их неразлучная троица — она, Павел и Борис — собирались у Пашки в гостиной. — Оно означает «смерть во благо», а о каком благе, вернее, о благе кого так печётся ваш Совет?

Она делала упор на слове «ваш», стремясь поддеть и Борьку, и Пашку, которые с недавних пор тоже стали членами Совета.

— Нет, погоди, Аня, — в зелёных глазах Бориса искрилась насмешка. Он, вальяжно развалившись на диване, не сводил с неё взгляда. По красивому лицу блуждала улыбка. — Неважно, как мы его назовём…

— Конечно, неважно, — фыркала она. — Потому что вы его никогда не примете.

Это было что-то вроде интеллектуального спора. О чём-то, что находится за гранью возможного. И они спорили до хрипоты, влезая в философские дебри и кого только не цитируя, хотя справедливости ради стоило отметить, что спорили в основном она и Борис (она порицала и обвиняла, Борис пытался донести аргументацию Совета), а вот Пашка… Пашка в этих дискуссиях почти не принимал участия. Он либо молчал, либо старался под любым предлогом улизнуть, когда они касались скользкой темы.

— Пойду, погляжу, заснула ли Ника, — говорил он. Или:

— Я сейчас. Только проведаю Лизу.

И исчезал, оставляя их с Борисом одних.

Её сестра тоже в дебатах не участвовала. Их троица, скреплённая дружбой ещё в школьные годы, так и осталась только их троицей, и Лиза это понимала.

К тому же беременность сильно изматывала её сестру. Она быстро уставала и при каждом удобном случае старалась прилечь, заставляя Пашку нервничать и беспокоится больше обычного.

Лиза… чёрт, как она могла забыть!

Анна метнулась к столу, включила компьютер, нервно забарабанила пальцами, глядя, как медленно и неторопливо подгружается рабочий экран…

Лиза родила месяц назад. Роды были тяжёлые, но это было только начало — основные испытания их ждали впереди. Мальчик был очень слаб, и дело было, конечно,

не только в слабости. Анна болезненно поморщилась, вспоминая очередной утренний разговор с сестрой.

— Анечка, он такой бледный и кашляет всё время. И плачет. У него животик болит, наверно. Ань, сделай что-нибудь, Аня…

Лиза нервно ходила по палате из угла в угол, прижимая ребёнка к груди, с болью и нежностью вглядывалась в бледное, покрытое испариной личико сына. Она была похожа на волчицу, готовую растерзать любого, кто осмелится приблизиться к её детенышу. Лиза сильно похудела, осунулась, она почти не спала. Шестым чувством ощущая смутную угрозу, и, ещё до конца не понимая природу этой угрозы, она в штыки воспринимала все попытки медсестёр и нянечек оказать хоть какую-то помощь, а любые предложения поспать пару часов, оставив ребёнка под присмотром медперсонала, встречала категорическим отказом. Доверяла она только сестре, и то — Анна это чувствовала, читала в настороженном Лизином взгляде — не до конца, не полностью, а лишь повинуясь вынужденной необходимости хоть кому-то доверять в этом мире.

Малыш захныкал, жалобно и устало, и почти сразу же его хныканье перешло в сиплый, задыхающийся кашель. Лиза запнулась, словно натолкнувшись на невидимую преграду, прекратила свой безумный бег по палате, замерла в оцепенении, словно её неподвижность могла остановить хриплый кашель ребёнка.

Анна в который раз подумала, что решение перевести Лизу с малышом в отдельную палату было правильным.

Для матерей и младенцев в Башне было предусмотрено так называемое пост-родильное отделение. Согласно медицинскому протоколу, составленному чуть ли не сто лет назад, после родов мать с ребёнком оставались здесь четыре месяца. По факту же, если не было каких-то проблем, их выписывали раньше. В редких случаях, когда у врачей возникали сомнения, или ребёнок был слишком слаб, задерживали в больнице ещё месяца на два.

Такая система была не совсем совершенной, но в условиях скученности людей в Башне требовалось обеспечить карантин для новорожденных и рожениц, чтобы избежать разного рода инфекций. К тому же система имела определённые преимущества и в плане организации. Патронажным сёстрам не нужно было мотаться по этажам, да и квалифицированная помощь детям и матерям оказывалась своевременно.

Палаты пост-родительного отделения были большими: на десять-пятнадцать человек, и иногда — если юный контингент подбирался излишне голосистым — очень шумными.

Для Лизы такое соседство было невыносимым. Она и после первых, в общем-то беспроблемных родов, едва вытерпела положенные четыре месяца в этом вертепе, и в этот раз Анна, больше даже под давлением Павла, чем самой Лизы, и пользуясь своим служебным положением, распорядилась поселить Лизу отдельно ото всех. А когда начались проблемы со здоровьем малыша, а они начались практически с первых дней его жизни, Анна уже не сомневалась в правильности своего решения.

— С Никой всё было не так, по-другому, а вот с Ванечкой… Аня, с ним всё хорошо? — Лиза наконец-то оторвала взгляд от маленького сморщенного личика сына. В её синих глазах Анна прочитала вопрос и надежду.