Башня

Сафонов Дмитрий Геннадьевич

«Что он в таких случаях делает? Для острастки? Ломает палец? Отрывает ухо? Выдавливает глаз?»

Холодный влажный воздух наваливался на плечи, как скомканная мокрая простыня. Но еще больше Дубенского пугала пустота, образовавшаяся вокруг него. Ни один из бойцов не испытывал к нему сочувствия. Вся группа была идеальной боевой машиной с девятью телами и одним расчетливым мозгом. Судьба главного управляющего Башни, молодого преуспевающего бизнесмена, менеджера высочайшего класса и так далее и так далее… была такой мелочью, на которую никто не собирался обращать внимания.

— Ну? —

в голосе Кондратьева слышалась угроза — настолько явственная, что Дубенский на секунду забыл о своем страхе высоты. — Пошел!

И он покорно взялся за нижнюю скобу, подтянул погрузневшее тело (катание на гидроцикле — это скорее развлечение, чем настоящий спорт) и начал подниматься. Кулак капитана еще раз ударил его — прямо в пятку, и Дубенский ускорил движения. Ему совершенно не хотелось смотреть вниз: там не было ничего, кроме пугающей бездны вентиляционной шахты… и еще более страшной бездны — в глазах капитана.

Он лез вверх, постепенно забывая о привычном ходе времени. Все мысли, ощущения и чувства свелись к одному — покрепче ухватиться за скобу и перевести взгляд на следующую, торчащую из блестящей стенки на полметра выше.

Он сильно замерз, леденящий поток проникал под куртку и выдувал остатки тепла из испуганного тела. Дубенский старался вообще никуда не смотреть — только на следующую скобу. Но иногда он все же заставлял себя скосить глаза чуть вправо и различить в полумраке цифры, нарисованные черной краской. «25». Он на мгновение представил двадцатипятиэтажный дом и себя, стоящего на самом краю крыши… Эта мысль вызвала дрожь во всем теле; Дубенскому показалось, что его сейчас вырвет. Но в этот момент снизу раздался ободряющий шепот.

— Мы на полпути. Скоро все это закончится. Ты молодец, парень… Ползи!

Это «ползи» подхлестнуло его не хуже удара бича. Действительно, полпути уже позади, и если он смог забраться сюда, то, наверное, сможет долезть и до самого конца.

«Надо только представить себе, что ты снова стоишь на дне шахты и снова начинаешь подъем — с нуля». Дрожь потихоньку отступила. Дубенский помедлил, прислушиваясь к осторожному постукиванию ботинок, доносившемуся сверху, и почувствовал, как его наполняет законная гордость. Его «я постараюсь» (с помощью капитана, не сказать, чтобы дружеской, но, во всяком случае, своевременной и КВАЛИФИЦИРОВАННОЙ) превращалось в «я сделаю».

«Я сделаю. Я смогу», — прошептал он про себя и ощутил прилив сил.

Дубенский подтянулся и перехватился за следующую скобу. Он был на середине, а середина — это то самое место, когда уже все равно: что повернуть назад, что двигаться вперед — одинаково. Но… Он должен был двигаться вперед. И он полез дальше.

Внезапно он почувствовал, что воздух, дующий сверху, еще сгустился и потяжелел, повисая на плечах вязкой холодной массой, обволакивая. Михаилу показалось, что к его собственным девяносто двум килограммам добавилось еще тридцать. Или сорок. Или даже все пятьдесят. Движения замедлились, руки и ноги вновь задрожали, но не от страха, а от напряжения.

Он не слышал

ничего, только свист потока в огромной трубе. Ветер уносил все звуки раньше, чем ухо успевало хоть что-нибудь разобрать. Дубенскому почудилось, что теперь он остался один. Он вглядывался вверх, в темную пустоту, и не видел тех трех бойцов, что начали подъем раньше него. Конечно, достаточно было опустить глаза, чтобы увидеть Кондратьева, но где-то в самом низу позвоночника, как отбойный молоток, бился строгий запрет: «Не смотреть вниз, что бы ни случилось! Не смотреть!» Дубенский остановился. Ему нужен был знак. Ему надо было почувствовать, что он все же не один здесь — пусть и не в самой приятной компании.

«Впрочем, для ТАКИХ прогулок трудно найти более подходящую компанию. Я же не катаюсь на гидроцикле по Клязьминскому водохранилищу».

Цепкие пальцы взяли его за щиколотку и крепко сжали. Пожатие было таким сильным, что могло бы выдавить воду из камня, но Дубенский ощутил облегчение и успокоился. Он напряг руки, приготовившись схватиться за следующую скобу, но в это мгновение сверху донесся угрожающий гул. Даже не сам гул, а пока только его эхо: будто прямо на них мчался невидимый поезд.

Дубенский запрокинул голову и увидел, как блестящие стенки шахты мгновенно раздуваются и снова опадают, словно были из полиэтилена. Волна движения быстро приближалась. Он хотел вскрикнуть, но страх перед Кондратьевым и его приказом: что бы ни случилось, хранить молчание — все же оказался сильнее. Или он сам оказался сильнее собственного страха? Времени разбираться не было.

Машинально, даже не сознавая, что делает, Дубенский пропустил руку под скобой и изо всех сил прижался грудью к изогнутому пруту, словно хотел засунуть его между ребер.

Воздушный хлопок был тугим и оглушающим, как ударная волна. Ком спрессованного воздуха промчался мимо него, и Дубенскому показалось, что его руки сейчас лопнут, как живые скобы, и он полетит вниз с высоты в сотню метров.

Когда-то он закончил технический вуз, да и потом ему постоянно приходилось иметь дело с цифрами. В голове промелькнула мысль, что ускорение свободного падения на Земле равняется примерно десяти метрам в секунду за секунду: то есть в первую секунду своего падения он пролетит десять метров, во вторую — двадцать, в третью — тридцать, в четвертую — сорок… И все. Падение со ста метров длится ровно четыре секунды. И если за это время человек успевает хоть что-нибудь подумать, то только одно — что он падает ровно четыре секунды. Теперь Дубенский знал это наверняка.

Он еще сильнее обхватил скобу и сцепил руки в замок. Резкий поток пронесся мимо, вниз, сдув с плеч Дубенского давившую тяжесть, но… Он чувствовал, что это еще не все. Нехорошая, темная уверенность крепла в его душе с каждой секундой, и даже щипки и осторожные удары Кондратьева по ногам не действовали. Он не трогался с места и был абсолютно убежден, что поступает правильно.

Он это понял, когда раздался громкий треск и стенки шахты принялись дрожать, как в лихорадке. Скоба под рукой подалась и захрустела, затем…