Басилевс
Шрифт:
Варгадак бил по щиту Митридата булавой, как кузнец молотом по наковальне – методично и неустанно. Понтийский царевич только морщился от сильных сотрясений и изредка отвечал молниеносными выпадами акинака, целясь в солнечное сплетение противника. Он, конечно, знал, что колющим ударом пронзить защитное облачение языга невозможно; но упорный юноша преследовал несколько иную цель, помня уговор с Савмаком – ему нужно было сбить дыхание неуемного богатыря. Варгадак только крякал, когда острие клинка царевича высекало искры из его брони, но защититься нужным образом не желал, надеясь на свою бычью силу и железные мышцы.
У Ардабевриса дела обстояли похуже. Подхлестываемый сознанием того, что за ним наблюдают глаза любимой, юноша неистово рубился
Но вот вконец освирепевший Варгадак, которому надоело считать весьма болезненные синяки под ребрами, поднял коня на дыбы и обрушил на Митридата удар такой силы, что великолепный щит знаменитых эллинских мастеров рассыпался, будто его изготовили из деревянных дощечек. Воодушевленный многообещающим выпадом, языг торжествующе захохотал, считая противника совершенно беззащитным перед его устрашающей булавою. Потрясая ею над головой, он вскричал:
– Ну теперь держись, щенок! Не бойся, я постараюсь сохранить твой череп в целости. Мне из него сделают отменную чашу для вина. Ха-ха-ха!
Швырнув на землю остатки изуродованного щита, Митридат хладнокровно перебросил акинак в левую руку, а правой достал из петли у пояса кистень. С нескрываемым презрением наблюдая за приготовлениями юноши, Варгадак стегнул своего жеребца, широко-грудого тяжеловеса, и с волчьим воем, всполошившим лошадей у коновязи, ринулся на Митридата с явным намерением покончить с ним одним ударом.
Молниеносный замах понтийского царевича застал языга врасплох; в какое-то мгновение Варгадаку показалось, что щит стал раз в десять тяжелее, и он едва не выронил его под копыта жалобно заржавшего жеребца – второй удар железным шаром кистеня пришелся в бронзовый налобник коня. Чудом сохранив равновесие, сармат поторопился отвернуть в сторону и какое-то время, ошеломленный и удивленный, вяло изображал готовность продолжить поединок, понуканиями и уговорами стараясь успокоить бедное животное, которое никак не могло оправиться от столь жестокого и страшного по силе удара.
Наконец повезло и Ардабеврису: отражая очередной наскок Савмака, ему удалось копьевидным умбоном щита ранить юношу, не защищенного ничем, кроме двух акинаков, в правое предплечье. Царевич продолжал сражаться, как ни в чем не бывало, словно не чувствуя боли, но обильно кровоточащая рана все-таки вскоре заставила его бросить один из акинаков в ножны и достать притороченный к спине щит. Теперь противники поменялись ролями: Ардабеврис нападал, а юный скиф защищался, стараясь разными уловками ослабить рубящие удары сармата, отдающие пронзительной болью в напряженных мышцах. Но это ему плохо удавалось: бывалый воин, участник многих сражений, Ардабеврис усиливал натиск. Так разъяренный тигр, от которого ускользнула раненая добыча, мчится по запаху крови убегающей жертвы, не выбирая дороги, напролом, желая только одного – догнать и погрузить клыки в живую трепещущую плоть.
Теперь проявились все достоинства длинного сарматского меча перед акинаком, больше пригодным для схватки в пешем строю. Проклиная обильный пот, разъедающий глаза, Ардабеврис, тем не менее, не давал себе передышки, рубился, словно одержимый, пытаясь измотать раненого юношу. Щит Савмака лохматился исполосованной кожей, пластины панциря погнулись, и только пододетая под него кольчуга все еще предохраняла покрытое синяками и ссадинами тело царевича от последнего,
Однако это ранение подействовало на Ардабевриса как комариный укус на медведя: меч, скользнув по ребрам, всего лишь порезал кожу. Вызывающе захохотав, сармат макнул пальцы в кровь и, сняв шлем, облизал их, злобно скалясь и рыча, будто волк.
Силы оставляли юношу. Словно в тумане он увидел, как Ардабеврис не торопясь вложил меч в ножны и взял в руки топор. Перекинув щит за спину, алан деловито поплевал в ладони, как дровосек перед началом работы, повертел оружием над головой, приноравливаясь, и поднял в галоп нетерпеливо храпящего жеребца. У коня сармата тоже были свои счеты с саврасым Савмака – каменной твердости копыта недавнего дикаря не раз и не два испытали на прочность его чешуйчатое облачение.
Уже не надеясь ни на что, юноша со стоицизмом истинного варвара закрылся щитом и отрешенно затянул севшим голосом древнюю воинскую песнь. Лишь саврасый, не догадываясь о состоянии хозяина, слегка присел на задние ноги, готовясь достойно встретить неистового в злобе жеребца. Глаза саврасого метали огонь, а мягкие бархатистые губы растянулись в свирепом оскале, обнажая крепкие зубы, готовые рвать, кусать, дробить все, что угодно.
И удар не заставил себя долго ждать. Топор с хрустом прогрыз в щите брешь и застрял; но это обстоятельство, весьма неприятное для Ардабевриса, будь юноша при силе, и в полном здравии, теперь никак не повлияло на участь Савмака – теряя сознание, царевич выпустил из слабеющей руки акинак и рухнул на землю, едва не завалив сармата, из-за чего тому пришлось выпустить рукоять грозного оружия. Едва избежав увечья от копыт саврасого, алан отъехал на безопасное расстояние и, потрясая руками, три раза прокричал победный клич сарматов. Ответом ему была гробовая тишина гипподрома, прерываемая лишь бряцанием оружия двух других поединщиков, все еще выясняющих отношения.
– Собаки! – прохрипел раздосадованный алан на сарматском языке. – Даже враги приветствуют победителя, если бой был честный и на равных. Тьху! – сплюнул он, смахивая ладонью обильный пот с разгоряченного лица. – И эти люди считают нас варварами… – Ардабеврис посмотрел на поверженного Савмака. – Жаль, что я не могу добить тебя, скифский перевертыш. Ну да ладно, отыграюсь на другом, – с этими словами он одел шлем и, понукая коня, бросился на подмогу Варгадаку.
Митридат, краем глаза увидев распростертого на земле Савмака (к нему уже спешили его товарищи-гиппотоксоты, чтобы унести юношу подальше от копыт лошадей сражающихся), только крякнул удрученно – такого исхода он не ожидал. Пора было прекращать игру в кошки-мышки, затеянную им с порядком уставшим Варгадаком. Словно проснувшись, Митридат зычным голосом прокричал боевой клич понтийских гоплитов и с остервенением, будто в него вселились все чудища аида, накинулся на языга. Ошарашеный таким натиском Варгадак попытался прикрыться остатками щита, но беспощадный кистень уже вгрызался шипами в его шлем. Последнее, что увидел сарматский воин, перед тем, как погрузиться в беспамятство, были бешенные глаза Митридата и пламенеющее предзакатное небо, почему-то вращаю-щееся, будто колесо быстро мчащейся повозки.
Ардабеврис опоздал с помощью на какое-то мгновение. В запале он так и не успел заметить, каким оружием был сражен его товарищ, а потому поначалу просто опешил, этим самым предоставив Митридату возможность занять хорошую оборонительную позицию. Пока сарматы вытаскивали едва не волоком тяжеленного Варгадака за пределы ристалища, алан оценивающим взглядом окинул внушительную фигуру нового соперника. И тут же пожалел, что так неосмотрительно оставил топор в щите Савмака – победитель Варгадака, отменного, неустрашимого бойца, был, конечно же, незаурядным воином.