Басурманка
Шрифт:
– Понимаешь, Малашка, я такой ужас сейчас во сне видела!
Женя, внутренне содрогаясь при одном воспоминании о своем сне, передает его девушке. Малаша внимательно слушает.
– А по мне, барышня, ничего тут особливо плохого для Сергея Владимировича не выходит. Оно, точно, стол длинный да еще скатертью накрытый очень плохо во сне видеть, грибы мухоморные али другое что красное – тоже не к добру, слов нет. Ан теперь, коли умом-то пораскинуть: стол для кого собирали? – Для гостей, не для своего семейства, для чужих, значится. На барина, оно точно, напали, ан
– Как унес? На небо? Значит, он… умер?
– Никогда так не бывало, ничуть не умер. Ведь не в небо он его понес, а в тучу? Спрятал, значит, укрыл от опасности, и за то Бога благодарить надо, а не печалиться, – тоном, не допускающим возражений, опровергла Малашка представляемые ей доводы.
– Так ты думаешь, все хорошо? Ничего страшного не случится?.. – ободренная, убежденная авторитетным тоном девушки, спросила повеселевшая Женя.
– Да не только я думаю, а дите малое смекнет, для вашего дома ни-ни, ничегошенько дурного. А покойник все ж будет, чужой, сторонний, а будет, – настаивала вещунья на своем пророчестве.
Во все редеющем сумраке невдалеке от них среди деревьев проступили очертания церкви. Разговаривая, девушки не заметили, как прошли расстояние, отделявшее их от дома.
– Заперто! – надавив ручку двери, разочарованно проговорила Женя. – Разве церковь когда-нибудь запирают? Зачем?
– А то как же! А вдруг лиходей какой заберется да осквернит храм Божий али, греха не страшася, еще и возьмет что? Разные люди-то тоже нынче развелись. А и невдомек-то мне за ключом сбегать. Сна-то вашего уж больно заслушалась. Да я мигом до Ивана-сторожа добегу; вы маленечко тут погодите.
– Нет, нет, Малаша, не ходи, не надо! Будут знать, я не хочу. Я здесь на паперти помолюсь.
Женина тревога совсем улеглась, горячая потребность молитвы остыла, но ей не хочется быть неблагодарной перед Богом. Девочка приподнимает подол платья, спускает чулки и голыми коленями становится на холодные ступени паперти.
Мороз изрядно пощипывает, ветерок продувает через наскоро накинутое платье, но девочка добросовестно кладет и кладет земные поклоны.
– Ну, теперь бегом домой, – наконец говорит она. – У-у-ух, как холодно!
Руки ее покраснели; она торопливо натягивает чулки на посиневшие колени.
– Скоренько бежим!
За поворотом церковной ограды девушки чуть не наткнулись на какую-то темную, бесформенную массу, копошившуюся почти у их ног, на самом краю дороги. Испуганные, они в первую минуту отскочили, затем с любопытством стали вглядываться в движущееся, несомненно живое существо…
Было уже настолько светло, что они различили две обмотанные тряпьем человеческие фигуры. Одна, более удаленная от дороги, была безжизненно распростерта на земле; ближайшая, видимо, с трудом доползшая до этого места, делала неимоверные
– Боже, какие несчастные! – разглядев происходящее, промолвила Женя. – Это, верно, нищие! В каком они тряпье! Они или замерзают, или умирают с голоду. Посмотри, Малаша, тот, другой, не двигается даже… Надо что-нибудь сделать… Так нельзя… Надо помочь… поднять… – суетилась сердобольная девочка.
– Во имя Божие, спасите! Он умирает от голода… Мы четвертый день ничего не ели, – совсем слабым голосом на чистом французском языке заговорил ближайший к ним человек. – Что-нибудь ему, умоляю вас, он так слаб, так болен, – указывая головой на товарища, продолжал француз.
– Фра-анцузы! – отскочив, как ошпаренная, воскликнула Малашка.
– Стыдись! – прикрикнула на нее Женя. – Человек умирает, а она… Да, да, сейчас, сию минуту, мы достанем вам чего-нибудь… мы принесем… – волнуясь, по-французски успокаивала Женя несчастного. – Вы подождите, мы сейчас сходим домой и принесем вам всего-всего.
– Бежим, Малаша, скорей! Господи, какой ужас: зимой умирать с голоду на улице! Да что ж ты копаешься, скорей!..
Женя вся горела. Даже отдаленно не мелькнула у нее мысль, что это ненавистные «басурмане», что они враги, что они убивали наших. Жалость сжимала сердце девочки при виде ужаса их положения, для нее это были несчастные страждущие, и только.
Первый испуг перед страшным словом «французы» мигом слетел с Малаши; в ней тоже проснулось ее доб рое сердце.
В доме по-прежнему спали, а будить и поднимать тревогу девушка не хотела. Расторопная Малаша мгновенно разжилась где-то громадным ломтем белого хлеба, крынкой молока и хорошим куском ветчины. Тем временем Женя в тщетных поисках чего-нибудь теплого, чтобы укутать несчастных, остановила свой выбор на двух ватных одеялах.
Нагруженные всем раздобытым, девушки быстро, насколько позволяла крынка с молоком, направились к церкви.
Разговаривавший с Женей француз, еще молодой, после еды несколько окреп и ободрился. Он с жадностью набросился и на хлеб, и на ветчину, и на молоко. Но старший, проглотив с усилием немного молока, знаком отказался от всего прочего. Сильная слабость мешала ему говорить. Женя чуть не плакала, глядя на него.
– Боже мой, ведь его нельзя здесь оставить, он замерзнет, умрет. Надо в дом перенести и его, и вас, сейчас же, – говорила она и по-русски, и по-французски, обращаясь то к Малаше, то к французу.
Тот благодарно взглянул на Женю.
– Да вознаградит вас Господь за вашу доброту, – прочувствованно вымолвил он. – Если вы действительно так добры, что хотите спасти нас, пусть бы его, беднягу, перенесли, а я как-нибудь сам доберусь, но его, пожалуйста, его!..
Трогательная забота звучала в его голосе.
– Да, конечно, мы сейчас все устроим…
– Но как его перенести? – указывая на лежавшего, обратилась девушка к Малашке. – Вдвоем ведь мы с тобой не дотащим?
– Да где уж вам, барышня, с вашей-то силенкой поднять его! Обождите малость, я помощника вмиг раздобуду.