Батя
Шрифт:
Электронасосом закачал воду в котел, с улицы тачкой подкатил уголь к топке, закидал на колосники, тяга на мороз хорошая и без надува; скоро отключил.
Выбрал — вычистил золу под топкой. Вывез золу тачками на мороз. Настроил котельную работать.
«Нарядная» рядом с котельной. Вызвал милицию из посёлка, сдал парня с пьяной бабёнкой в «вытрезвитель». Достали «шерстяные»!
Утром звонит Батя:
— Весь свет ты, брат, насмешил. Где кочегара искать? Теперь, сам работай…
Справедливо. В артели правило: не можешь — не берись. Смену кидал лопатой уголь в топку, пока главный
До артели Совков Виктор Петрович служил вторым секретарем райкома партии Оймяконского района. Строгий мужик. До райкома обретался главным инженером прииска «Октябрьский».
В годы «секретарства» Совков изредка захаживал ко мне на улицу Советскую, где в ветхом бараке времён «Дальстроя», я имел отдельную комнатку. Этот «рабочий кабинет» администрация посёлка «выделила» мне под давлением Совкова. С жильём на Севере — проблема.
В прошлом «оружейка» «опер отряда ГУЛАГа», последние годы пустовала под замком. Комнатка восемь квадратов. От батареи водяного отопления согрета; летом под полом вода. Я побелил стены, перевёз от Натальи письменный стол и спальную кушетку. Окончательно поселился там, чтобы «учиться заочно в Литинституте». Пришлось уйти из семьи. Однажды декабрьским утром, вернувшись из общежития геологов от «поэтов», обнаружил на крыльце квартиры свой чемодан с вещами.
— Кадет проклятый! Убирайся к своим поэтам! — проводила Наталья криком в форточку.
— Ищи себе в другом месте «кабинет»! Дуру нашел…
Спорить не стал. Потащился с чемоданом по морозу на старую почту. Там работал электромонтёром Борис Душечкин, колымский поэт. Он пристроил меня в радиомастерской на первое время.
Неделю спал на снятых с петель дверях, пока отыскался свободный угол в коммунальных службах посёлка. Письмо от Союза писателей с просьбой выделить мне «отдельное жильё», как «члену Союза писателей», в райисполкоме имелось.
Таким образом, мой уход из семьи — на три года до завершения учёбы в Литинституте, во многом определил мою дальнейшую творческую судьбу. У меня не осталось выбора. Только писать. Другой работы не имелось…
В эту «оружейку» и захаживал второй секретарь райкома партии Виктор Петрович Совков. Грехи замаливал.
После «отмены» Съездом народных депутатов СССР в Конституции «5-го пункта» — о роли партии — «руководящей и направляющей». Райком партии в Оймяконском районе скоро ликвидировался. На последнюю партконференцию, проходившую в Усть-Нере, делегаты меня не пустили. Я не состоял в компартии, пришёл как литератор, чтобы «зафиксировать историю».
Совков грубовато упрекнул:
— Есть и без тебя кому историю писать.
Среди «делегатов» много с приисков. Лишь Клеймёнов душевно поздоровался за руку. Хотя и мало знакомы. Остальные с опаской огибали холл, где стоял у высокого окна и ждал решения: «пустят или не пустят»?
Делегаты партконференции района проголосовали: «не пущать».
В артель «Мир» Совков и я пришли к Клеймёнову в один год. Совков — главным инженером. Я?
Батя сказал так:
— Занимайся своим делом. Мы не бедные. Одного писателя прокормим.
Я
— Учиться надо в Алдане. Зачем тебе это надо? — кисло отмахнулся Батя.
— На тракторах — электроника, — гнул упрямо свою линию.
Клеймёнов хорошо подумал. Скоротечные решения не в его духе. На бульдозерах японского и челябинского производства работали мужики с десятилетним стажем; постоянные кадры артели. Доверить дорогую технику мне, казалось, безумием. Но Клеймёнов потому и Батя, что понимал суть человека. Мотив настоящего старателя.
— Хорошо. Надеюсь, трактором управлять научишься, — согласился.
Совков упёрся:
— Голову снимет технадзор. Выбирай любую работу — слова не скажу. К технике — не допущу.
Клеймёнов развел руками.
— Петровича ещё могу уговорить. А вот Технадзор — бессилен. Иди, не морочь себе и нам голову. У тебя есть работа — пиши.
К Клеймёнову в «Мир» пришёл четыре года назад. Он сам позвал.
— Валера, я знаю, что тебе тяжело. Приходи, потолкуем. Я тебе помогу, — однажды в феврале позвонил он.
Телефонный звонок Клеймёнова был неожиданным. Мы даже не знакомы.
Председателя артели «Мир» знал понаслышке. Начальник Госпожнадзора майор Попов мой друг. Он «инспектировал» артели и общался с председателями лично. О Клеймёнове отзывался душевно. Жил я трудно. Нигде не служил. Наталья нервничала. Газетных денег едва хватало на папиросы. Коля Шелях, младшенький сродный брат из Сибири — «старался» в артели «Западной» у Бушмакина, и каждый год помогал деньгами для поездки в столицу. Учился на третьем курсе Литинститута. Готовилась к изданию первая книга. По рукописи книги и публикациям в журналах меня приняли в Союз писателей СССР.
На приглашение Клеймёнова отозвался.
Пришел.
В конторе «Мира» тесно от старателей. Галдёж.
— Тихо!
И наступила тишина. Только запели хрустальные брюлики люстры под высоким потолком. Такой у председателя сочный и мощный баритон.
— Вот, Сан Саныч! Пришел русский писатель. У него есть то, чего мы с тобой не купим на всё наше золото — душа! Придумай ему должность. Положи оклад. И пусть он занимается своим делом. Пустяками человека не беспокоить.
Сказано это было Губареву Сан Санычу, его заму по кадрам. Мне уступили край стола. Сан Саныч подсунул чистый листок бумаги.
— Распишись. Число не ставь. Номер счета есть? Жене на книжку? Хорошо…Текст заявления напишет отдел кадров.
Народ схлынул быстро. Остались мы в кабинете с глазу на глаз. Клеймёнов вытиснулся из своего кресла во главе долгого стола; в узком проходе в паре шагов от меня остановился у карты СССР на стене кабинета.
— Валера, скоро русские начнут отсюда разбегаться. Тяжёлые времена нас всех ждут. Вот карта страны. Ткни пальцем в любой город, и я куплю тебе там квартиру. Проплачу из своего председательского фонда.