Баязет
Шрифт:
Офицеры провожали отряд. Выехав перед строем на своем нервном Карабахе, Исмаил-хан Нахичеванский спросил милиционеров:
– Ружья и пистолеты заряжены?
– Гай, гай, давно заряжены! – вразброд отвечали разноликие воины в нагольных полушубках и лохматых папахах.
– Чужой попадется – убить надо!
– Валла, валла, убьем, убьем!..
И они ускакали. На другой же день в Баязет въехал незнакомый чиновник и остановился в караван-сарае. Таясь от Хвощинского, он проделал беглый осмотр всего, что можно было выглядеть в крепости. Как видно,
Карабанов встретился с ним на майдане; это был молодой человечек в добротном сюртуке (почему-то почтового ведомства), вертлявый и пухлый. Прицениваясь к шкуркам каракуля, он спросил поручика:
– Говорят, ваш Хвощинский не любит своих войск, не понимает русского солдатика?
– Кто это говорит?
– Ну, как же! Он ведь не делает им смотров, церемонию плац-парада всегда комкает…
– А-а, вот вы о чем! – не растерялся Андрей. – Надо признать, что я тоже недолюбливаю за это Хвощинского. А вот когда я служил в лейб-гвардии кавалергардском полку, его величество государь император через день гонял нас по корду, и все мы его обожали!..
Чиновник испуганно посмотрел на Карабанова, как на человека ненормального или же злонамеренного, которого в любом случае следует остерегаться, и торопливо пошел восвояси. И когда он шел, полушария его пухлого зада прыгали из стороны в сторону, как у гулящей девки.
– Тьфу ты, гадость! – отплюнулся Карабанов.
Хвощинский позвал к себе есаула Ватнина.
– Назар Минаевич, голубчик, – попросил его полковник, – у меня к тебе просьба: выбрось этого паршивца из гарнизона. Как угодно, любыми путями, но чтобы негодяйством в Баязете и не пахло. Да накорми лошадей для него как следует, а то в Тифлисе решат, что мы умираем тут с голоду…
Ватнин, не долго думая, почтил гостя своим высоким визитом в караван-сарае. Обычно в таких случаях принято говорить фразы вроде следующих: «Не смеем задерживать, ибо вас, наверное, ожидают с ответом». Или же – еще лучше: «Мы так рады вас видеть, закусите с дороги, а у нас уже готово обратное донесение!»
Назар Минаевич был весьма далек от подобных тонкостей: исподлобья оглядев непрошеного гостя, есаул сердито брякнул еще с порога:
– Лошади поданы!
– Лошади? А я и не просил их закладывать.
– Знать ничего не знаю. А лошади не люди: их заложили – так извольте ехать.
– То есть… Минутку! Как же это получается?
– А вот как получилось, переделывать не буду. Ежели решили себе отъезжать, милости просим. Дорога сейчас ввечеру прохладная, мух не дюже.
Мерзавчик из ставки наместника понял, что его раскусили, и на прощание стал просить только об одном: сообщить ему «что-нибудь интересное».
– Интересного мало, – заметил Ватнин. – Бабы по гаремам сидят, мужики на майдане барышничают. Мы же все больше чихирь тянем да от скуки деремся. Так что ненароком убить вас может. Езжайте себе!..
– Да как же я поеду с пустыми руками? – опечалился мерзавчик. –
– Что-нибудь? Да вот возьмите у нашего майора мортирную бомбу. Ежели верить не станут, вы взорвите ее где-нибудь там потихоньку. Поверят…
Неуклюжую бомбу конической формы, весом в добрых четыре пуда, вкатили на телегу. Гарнизон покатывался от смеха, но чинуша был явно счастлив.
– С богом! – пожелал ему Дениска. – На всю жизнь память. Можно ее на комод заместо самовара поставить. Или же, скажем, к примеру, жену стращать. Оно же – вещь!..
Глядя вслед бешено прыгающей повозке, в которой ловкач наместника уже вступил в отчаянную борьбу с бултыхавшейся на дне ее бомбой, Ватнин удовлетворенно заметил:
– Так его!.. Кубыть, довезет, пиявица поганая. Потерять-то трудно. Чай, не иголка. Гостям показывать станет. Бабы небось визжать будут…
– А не взорвется? – спросил Клюгенау. – Надо хотя бы запал вынуть.
– С запалом покатил, – засмеялся Ватнин. – А ежели и взорвется, так другие в Баязет не поедут за легкими крестами.
Через несколько дней отряд иррегулярной милиции Исмаил-хана вернулся в Баязет, не потеряв за время разведки ни одного человека, ибо, как объяснил хан, слезая со своего вороного Карабаха, они не встретили ни одного турка.
– Не может быть, хан! – возразил Штоквиц.
– Ни одного, – закончил подполковник, добавив: – И я доволен теперь, как заяц, за которым не гонится никакая собака.
Происходило что-то непонятное. Волнения Хвощинского оказывались напрасными. Внимательно выслушав доклад сиятельного подполковника, Никита Семенович ничего не ответил и, уйдя в свой киоск, целый день не показывался в крепости.
Невольно вспомнили о лазутчике Хадже-Джамал-беке, и Ватнин, не долго думая, пообещал срубить ему голову.
– Тоже мне, покуначились! – бушевал он в палатке. – Никому на грош не моги верить. Все заодно! Куркули собачьи! Хотят застращать нас, чтобы мы сами из Баязета тикали… Накось, выкуси!..
Некрасов, спокойный и рассудительный, как и следовало быть генштабисту, только пожал плечами:
– Кто его знает, господа! Может, и впрямь блажит наш старик?..
В этот день, наполненный тревогами и спорами, вестовой казак привез Карабанову письмо из Игдыра; Аглая писала ему:
Милый мой человек!
Жду твоих писем, а ты не пишешь, противный казак на противной лошади. Мне так горько, никого нет со мною, и я плачу, – согласись, что это необычное для меня состояние.
Не умею я писать и говорить о том, что люблю тебя, но я – люблю, и очень рада, что это так хорошо. Ложусь спать, и ты со мною; ты – это я, а я – это ты, а оба мы – счастье. Как писать дальше, – не знаю; прости.
Целую, милый!