Баязет
Шрифт:
Карабанов не спеша проезжал вдоль строя, вглядывался в казацкие лица и… подводил под своей жизнью последнюю красную черту. Она как смерть, которую он сейчас встретит, и пусть уж другие подсчитывают за него: заимодавцы вспомнят долги, а женщины вспомнят ласки, враги – пороки, друзья – тихие вечерние беседы.
А в итоге была просто жизнь!..
И тут ему стало страшно. Такого страха еще никогда не испытывал. Тряслась спина, вдруг лязгнули зубы и мелко забилась каждая кость. Казалось,
– Дрожишь, проклятый скелет? – сказал Карабанов, выдергивая шашку из ножен. – Погоди, ты затрясешься еще не так, когда узнаешь, куда я тебя сейчас поведу!..
Одним дыханием ахнули люди. Гикнули, свистнули. Под дружным ударом копыт вздрогнула земля. Пыль присела, словно в ужасе. Вытянулись в полете диковатые казацкие кони.
И по камням – цок-цок-цок!
И по солончакам – топ-топ-топ!
И по траве – шух-шух-шух!
– Руби их в песи, круши в хузары! – Это кричит Ватнин (его сотня идет справа).
А впереди, ошалело вскидываясь, жеребец поручика: глаза как два яблока, морда в бешеной розовой пене, и копыта саженями охватывают землю: одна, две, три…
«Сколько их там еще будет?..»
Хороший жеребец и шашка острая – спасибо Дениске, хорошо наточил.
– А-а-а-а-а-а-а! – настигало поручика. Уже не страшно. Смерть так смерть. Судьба! Как говорил Некрасов? – «Наплюем судьбе в ее длинную противную бороду».
Все ближе, ближе, ближе…
– Бери на пики, ребята! – крикнул Карабанов.
Цок-цок-цок…
Топ-топ-топ…
Шух-шух-шух…
Вот сейчас сшибутся, закружат в горьких полынных запахах и топот коней сгинет в ненастье полыхающей кровью стали.
Карабанов закрыл глаза.
Открыл.
– Вон того, – решил сразу, – рыжего…
Сшиблись!
Коротко всхрапнул Лорд, скрестились два лезвия. Только – вжиг, вжиг, хрясть – и присел рыжий курд в седле, косо хлестнула кровь.
– Алла! Алла!..
– Бей их, станишные!..
– Суворовские, не выдавай!..
– Ля-иллаха-илля-аллаху!..
– Крести их накрест!..
– Вздымай яво!..
– Куды, стерво? Лежи…
– Замолчь, курва!..
– Дениска, вжарь эфтому!..
Дело привычное, дело лихое. Рубились отцы их, рубились деды. Еще прадеды хвастались с печки о былых с басурманами сечах.
– Руби их! – слышался голос Ватнина, и Карабанов, уже не человек, а комок, почти сгусток силы и нервов, знал только одно:
…влево – вправо…
…раз – два…
…снизу – сверху…
…в песи – в хузары…
Лязг и стон висел над ордою. Вместо турецкой рожи – один сплошной рот, кричащий от боли.
Все смешалось в этой свалке. Какие-то зубы, чьи-то рваные спины, где-то сейчас Баязет, при чем тут Аглая, почему я Карабанов, если повсюду –
– А-а-а-а-а-а-а!..
И – звон. И – кровь. И – все…
Но вот ударило что-то сбоку, и это была уже его кровь. Кровь его матери, кровь его отца. Карабановская кровь. Билась она толчками у левого плеча. Вот тогда глянул вокруг поручик и понял, что не уйти. Мелькали, как в дыму, разъяренные курды, крестя перед собой ятаганами воздух.
– Дениска!.. Дениска… sauvez-nous la vie!.. – молил Карабанов о помощи, отбивая удары, и уже не ощущал того, что кричит по-французски.
И тут горячка схлынула. Он понял, что один. И тот, конопатый, гвозди пропил и будет жить. И завтра кобылу свою пропьет. И не умрет. А он вот его избил, и сотня отвернулась, и никто не придет на помощь.
И это уже конец, это уже – смерть…
………………………………………………………………………………………
«Люди, люди, почему вы меня забыли?.. Люди, хорошо ли вам без меня?.. Люди, я хочу быть с вами… Люди, покажите мне дорогу к себе… Люди, сжальтесь надо мною!..»
………………………………………………………………………………………
И тот, конопатый Егорыч, что пропил ящик гвоздей для подковки, – он пришел, проломился, а за ним другие, и, разбросав шашками ятаганы, они избавили его от верной и лютой смерти!..
Турецкая орда до поры была остановлена. Чего это стоило уманцам и хоперцам, знают только сухие ветры, что по ночам сползают с гор в голубые долины; помнят пустынные орлы, клевавшие светлые русские очи, да еще долго-долго, до гробовой доски, не забудут их матери с Дону, Кубани да Терека…
Пехота уже подходила к переправе. Хвощинский правильно рассчитал казацкую ярость – ее хватило с избытком, чтобы прикрыть отступление солдат. Оторвавшись от курдов, всадники на рысях возвращались обратно; колонны скорым шагом стягивались у реки.
Здесь готовилось перестроение.
Уже стоя по пояс в воде, Хвощинский грозными окриками наводил порядок:
– Эриванцы, отойти правее… В колонну!.. Оружие на плечо!.. Подтяните раненых!.. Раненых вперед!.. Кто там лезет скопом?.. Евдокимов, следите за строем!
И юнкер Евдокимов поначалу не мог понять – зачем это нужно полковнику. Но если бы он лучше знал историю русских войн, то он бы, наверное, вспомнил, что говорил Кутузов-Смоленский: «К а р е – против мусульман! – завещал полководец потомкам. – Но при перевесе врага каре должно соединиться в к о л о н н ы…»
И солдаты Баязета выходили на другой берег, словно умытые живою водой: стройными колоннами, рота к роте. Хвощинский пропускал мимо себя солдат, покрикивал:
– Веселей, ребятки!.. Не замочи сумки… Береги патроны… Оглядись каждый… Не так уж и весело… Но не так уж и страшно!..