Баязет
Шрифт:
Дверь, выбитая ударом ноги, распахнулась. Клюгенау сказал с придыханием:
– Я больше так не могу… Сейчас она спросила меня, где полковник. У меня смелости не хватило сказать ей правду…
– Ага! – злорадно засмеялся Карабанов. – Значит, не хватило, говорите?
– Слушайте, поручик, вы давно дружны с госпожой Хвощинской: это ваш долг – объявите ей о гибели мужа. Вы обязаны это сделать…
– Иди ты к черту, барон! – заорал Андрей и, вырвав револьвер, наставил на Клюгенау.
Прапорщик поправил очки и спокойно
– Вы сошли с ума, – сказал он, – вам вредно воевать…
………………………………………………………………………………………
Пацевич за это время успел переменить мокрое от пота белье на сухое. Прислушиваясь к грохоту стрельбы, доносившейся через узкие окна с улицы, полковник наполнил свою флягу. Хвощинского уже не было – он снова становился хозяином Баязета, и надо было действовать. Штоквиц доложил, что все летит к чертям и пора уже прекращать бессмысленную бойню. «Лучше сидеть за стенами, – добавил капитан, – нежели ждать, пока тебя зарежут на дороге…»
– У меня разбились часы, – виновато признался Пацевич, – который сейчас час?
– Шестой.
– Хорошо. Я сейчас приду…
Описывая поведение полковника в этот тяжелый для гарнизона момент, один из очевидцев добавляет такую подробность: отдавая приказания, Пацевич… «поспешно прихлебывал чай». Но мы уже не верим этому, и не чай прихлебывал Адам Платонович, а водку!..
Около половины седьмого вечера Некрасов пришел проститься с Потресовым и Клюгенау; чехол на его фуражке был свежий, сапоги он начистил, мундир был перетянут парадным поясом.
– Почему так торжественно? – удивился Клюгенау.
– Я ухожу…
– Говорите громче, я ничего не слышу! – крикнул Потресов, оглохший от стрельбы и криков.
– Я поведу сейчас ударный батальон, чтобы еще раз попытаться отбить турок от Баязета. Таков приказ Пацевича… Прощайте, господа!
Клюгенау был возмущен:
– Что можно сделать с одним батальоном? Пусть даже ударным… Не надо никуда ходить. Это гибель! Смерть… Пацевич снова, наверное, пьян, но вы-то – трезвы… Если вы желаете удивить нас своей храбростью, то это в Баязете уже никого не удивит…
– Здесь я не согласен с вами, барон, – невозмутимо возразил Некрасов, натягивая белые нитяные перчатки. – Турок мы не остановим – сие справедливо, но… Смотрите в бинокль, барон: вы же видите, сколько пропадает наших людей на одних перебежках? Мы не остановим турок, господа, – повторил он, – но я надеюсь выиграть время, чтобы наши люди успели собраться в крепости… Ну, еще раз прощайте, славные мои товарищи!..
Он крепко поцеловал каждого, и Клюгенау заметил, что усы штабс-капитана надушены, – он шел на смерть как на праздник, и накрахмаленный белый китель даже похрустывал на нем, портупея нежно поскрипывала.
– Если увидите Карабанова, – крикнул Некрасов уже издали, – передайте ему от меня, что я, несмотря
Придерживая шашку, Юрий Тимофеевич сбежал под откос аппарели, мимо конюшен, среди всхрапывающих лошадей, вышел во второй двор, где были построены солдаты Крымского ударного батальона.
– Где вы там болтаетесь, капитан? – встретил его Пацевич. – Пора выводить людей из крепости!
– Я готов, – просто ответил Некрасов.
Мимо них пронесли носилки с тяжело раненным солдатом; отец Герасим, не находя себе дела, уже заступил на место санитара.
Заметив его, Адам Платонович решил разделаться со строптивым батькой.
– Это не твое дело, святой отец, таскать покойников, – сказал он. – Давай-ка вот, иди вместе с ударниками… Может, твое божье слово и поможет сломить басурманов!..
Отец Герасим понял, что это месть, но прекословить не стал и, сбегав к себе за распятием на георгиевской ленте, покорно встал в голову колонны рядом со штабс-капитаном.
– Юрий Тимофеевич, командуйте, – устало разрешил полковник, махнув платком, и батальон двинулся на выход из крепости.
Два юных барабанщика, совсем еще мальчики, стоя под развернутым знаменем, переглянулись и согласным грохотом заставили расступиться людей перед ударным батальоном. Лиловая ряса отца Герасима развевалась на ветру. Некрасов шагал впереди, спокойный и даже красивый.
– Ать-два… ать-два! – сказал он скорее для себя.
Среди баррикад тюков, среди телег и навала ящиков, освещаемые сполохами улетавших ядер, шли ударники, покачивая иглами звонких штыков. Они знали, что идут на лютую смерть, как знали это и те, кто оставался в крепости.
Барабанная дробь сухо потрескивала, люди расступались, сминая задних, в воздух взлетали на прощание солдатские бескозырки.
– Прощайте, братцы!..
– И ты прости, – отзывалось в рядах.
– России – поклон!
– Поклон… до земли самой!..
– Ладно, поклонимся…
– Не унывай, землячок!..
– Васька, фляжку-то не взял!
– Себе оставь…
– Не забывайте нас, братцы!..
– Грех забыть…
– Прощайте все!..
Но отступающие отряды еще не успели стянуться к цитадели, как возле ворот стали собираться армяне и евреи: страх перед турками заставил их искать спасения в крепости.
– Пустите нас! – кричали люди, волоча за собой блеющих коз и растрепанные узлы с домашним скарбом; матери, обезумев от ужаса, совали в лицо плачущих детей, армянские старухи рвали на себе одежду, чтобы показать кресты.
– Мы не османы, – рыдали женщины, падая перед полковником на колени. – Добрый сердар, пусти нас… Спаси детей наших!..
– Армян можно пустить, – распорядился Пацевич, невольно отстраняясь…
Тут к нему подошел Карабанов, бледный и страшный; поглядев на полковника сумасшедшими глазами, сказал с радостной злобой: