Беда
Шрифт:
Но дело сделано, лучше уж подыграть, чем противиться. Его называли Кларком, он раскидывал руки — сейчас взлечу — и высвистывал ветер. Он напевал песенку из сериала и, пародируя чудеса гибкости, прикидывался, будто на нем лопается рубашка. Медсестры тыкали его в надутые бицепсы. Отпускали шуточки по поводу облегающих брючек. Хотите посмотреть поближе? — хорохорился он.
Люди, про которых Джона и думать забыл, присылали электронные письма с наилучшими пожеланиями и неуклюже пытались выразить герою свое восхищение. Девушка, с которой они вместе
Друг Джоны Вик, штудировавший медицину в HUM, прислал огромный букет с карточкой: «Твое счастье, что цветы не на похороны, идиот».
В среду позвонила сестра.
— О чем ты только думал?
— Я не думал.
— Он же мог тебя зарезать. — Порой ее интонации точь-в-точь напоминали материнские, до ужаса.
— Знаю, — сказал он.
— И ты спокоен? Судя по голосу, ты ничуть не взволнован.
— Какое тут спокойствие.
— Тогда почему у тебя такой спокойный голос?
— Я устал, — ответил он.
Чистая правда. Шесть дней подряд он пахал в Святой Агги, по шестнадцать часов в день. Напрямую никто не требовал отработать отгул, но и подразумеваемые ожидания давили на него, словно заповеди Священного Писания. Джона работал полный день в субботу, в воскресенье, в понедельник. Во вторник дежурил до полуночи, в среду должен был еще и посетить семинар по послеоперационному уходу. Превратился в зомби, но лучше так, чем ползти домой: Ланс уходил на ночь, в пустой квартире — тишина и бессонница. Любой пустяк запускал вновь те страшные видения. Затормозит внизу автобус — и его шипение похоже на то, с каким кровь выходила из раненного насмерть человека.
— Репортер все перепутал. Прибавил тебе лет.
— Не знаю, где он брал информацию. Не от меня.
— Пишет, что ты с Манхэттена.
— Ну как бы да.
— Не уроженец, — уточнила сестра. — А он пишет так, словно ты здесь и вырос.
— Да, верно. Все перепутал. Ужас.
— Оставь свою пассивную агрессию, Джона-бой.
Он надавил пальцами на веки.
— Извини.
— Проехали. Все равно я тебя люблю.
— Спасибо, Кэти.
— Ступай, работай. Погоди, смешное расскажу. Сегодня я попыталась объяснить Гретхен, что мамочка ждет еще одного ребенка. Говорю ей: ты же знаешь, у мамы есть брат. Показала твое фото. Угадай, что она сказала?
Джона поскреб ногтем медицинскую карту.
— Сдаюсь.
— «Дяя Джона». Правда, молодец?
Он улыбнулся:
— Еще какая!
— Конечно, вряд ли она поняла,что у нее будет брат или сестра. Предчувствую, что нас еще ждет серьезная истерика. Ну, все тебе рассказала. Иди, работай. Люблю-целую. И — слышишь, Джона? — береги себя и не лезь под нож.
От статьи в «Пост» была хоть та выгода, что из нее Джона более-менее выудил события той ночи. Судя по тому, как переврали его собственную биографию, Джона прикинул, что процентов двадцать из сюжета соответствует истине.
Итак, «безумным убийцей» оказался Рэймонд Инигес, тридцати восьми лет, бывший учитель, обитатель Бикон-хауза в «Адской кухне» — пансионата для душевнобольных. Его брат, музыкант из Бронкса, от
И пусть из-за раздутых похвал Кристофера Йипа насмешники не давали Джоне житья, зато он знал теперь, что рана Ив Джонс оказалась нетяжелой, пострадавшую осмотрели и на следующее же утро выпустили из больницы.
Похороны Инигеса намечались на субботу, 28 августа.
Фото в газете — даже мятое и зачерненное — не совпало с образом нападавшего, какой запомнился Джоне. Впрочем, знакомство их состоялось в темноте, и Джона располагал считанными мгновениями, чтобы рассмотреть Инигеса. На фотографии тот был чисто выбрит, в галстуке и кепке «Янкиз». Пухлое, довольно добродушное лицо. Джоне стало не по себе. Мысленно он пытался отретушировать этот портрет, заменить улыбку оскалом, подсушить толстые щеки, чтобы проступили кости. В итоге он вырвал клок с фотографией из своего экземпляра газеты и выкинул.
А вот Ив Джонс вышла как нельзя лучше: укутанная курткой не по росту, ножки-спички уходят далеко за нижний край фотографии, за спиной тянется желтая лента, ограждающая место преступления. Широко раскрытые глаза молят о помощи. Весь ее облик взывал к таившемуся в Джоне инстинкту защищать и спасать. Пусть ему теперь хреново, он поступил правильно: девушка осталась жива.
И еще кое-что он заметил. Не то чтобы это было принципиально важно — хотя с точки зрения мировой гармонии оно хорошо, — но нет, не важно: человек в беде — это человек в беде, независимо от расы, пола и вероисповедания; все от рождения наделены равными правами на спасение. Но Джона заметил, не мог не заметить, ведь не слепой же он, нормальный здоровый мужчина, да и факт бросался в глаза: Ив Джонс была весьма, весьма хороша собой.
5
Суббота, 28 августа 2004
Утром в день похорон Рэймонда Инигеса Джона сел на маршрут L от станции «Юнион-сквер». Вагон был пуст, переохлажден, обклеен рекламой языковой школы в Квинсе: свободное владение языком без акцента за несколько месяцев. Модели из «Китая», «Украины» и «Ганы» выставляли большие пальцы.
Сядь он не на L, а на № 6, мог бы подъехать к погребальной конторе в Бронксе как раз к началу церемонии. Джона видел объявление в газете и на один безумный момент прикинул, не пойти ли. Но что бы он там делал? Прятался бы в задних рядах, покуда плакальщики не застукают и не забьют подносами из-под закусок? И что бы сказал, узнав об этой затее, Белзер?
Куда-куда ты наведался, сынок?
И вообще, Джону ждали другие дела.
На Восьмой авеню он пересел на А и доехал до станции «Пенн», откуда в 9.22 отбывала лонг-айлендская электричка до Грейт-Нека. Проездной на десять поездок (не в часы пик), осталось еще четыре. Усевшись в безлюдном вагоне — мало кто выбирается из города так рано субботним утром, — Джона пристроил сумку на коленях и достал учебник. Минута — и он уже дремал, прислонившись головой к оконному стеклу.