Беда
Шрифт:
– Пойдем, – сказал он.
Они тронулись дальше – Чернуха, Луиза, потом Санборн, потом Генри, – и довольно скоро достигли вершины Кип-риджа, где тропа после еще одного огромного валуна выровнялась. Теперь их целью был вздымающийся прямо по курсу – Генри сверился с топографической картой – Южный пик.
Но скоро тропа перестала даже претендовать на то, чтобы считаться ровной. Она почти не претендовала даже на то, чтобы считаться тропой, – это была просто вереница острых разбитых скал с абсолютно не затупившимися краями.
Санборн с Луизой поддернули рюкзаки повыше, и все
И почти сразу на них налетел еще один порыв ветра, потом еще, а потом оказалось, что это уже не порывы, а целый дождевой фронт – морось, под которой мигом померкли все осколки зеркал, и прибился к камням зеленый дрок, и скалы вокруг потемнели и заблестели; этот темный блеск покатился к вершинам Катадина и захлестнул их, и все это происходило так быстро, что Генри как будто видел набегающую на них пенистую волну. Она окружила их, и на какой-то миг они очутились в одиночестве на последнем островке солнечного света, точно пойманные узким лучом прожектора.
А потом накрыло и их тоже.
Они мгновенно озябли. Стоя в мокром тумане, Генри обнаружил, что даже самая обычная дрожь отзывается в его раненом боку пронизывающей болью. Туман был так густ, что в нем можно было рисовать руками. Ради опыта Генри рыгнул – оказалось, тоже больно, – чтобы посмотреть, какой узор из этого получится.
– Хватит валять дурака, – сказал Санборн. – Дело серьезное. Надо поворачивать обратно.
Генри помахал рукой, разгоняя туман, и посмотрел на Санборна.
– Дорогу покажешь? – спросил он.
Они оглянулись назад. Весь мир сделался серым и промозглым. Они видели тропу, наверное, футов на двадцать от себя, а потом она бесследно растворялась в тумане.
Все окрасилось в новые цвета. Мох с лишайником отливали другим, более ярким и насыщенным оттенком зеленого. Откуда-то вылезли грибы – их покосившиеся шляпки белели, как стариковские лысины. И ягоды вдруг появились там, где их раньше не было и в помине, – ярко-красные и ярко-синие, и на каждой висела удлиняющая ее беспечная капелька.
Генри с Санборном, дрожа, присели на камни. Генри прижал к себе Чернуху, чтобы она не заблудилась в сырой мгле, и чтобы не погналась за крошечным ужиком, юркнувшим под ближний валун, и чтобы об нее греться. Санборн предложил развести костер, но никто не тронулся с места. Откуда взять сухие дрова? Влага конденсировалась в воздухе и капала на землю с унылым и однообразным звуком, будто смывая всякую надежду найти Чэя. А как было холодно!
Луиза прошлась туда-сюда.
– Мы витаем в облаках, – сказала она скорее себе самой, чем кому-то еще.
И Генри подумал: на этот раз Беде даже не понадобилось их искать. Они явились к ней сами. Его удивило, что он ничуть не жалеет о принятом решении. Удивила собственная уверенность в том, что он сейчас там, где должен быть. Но самым удивительным было то, что все это уже не имело никакого отношения к его брату.
Он пришел сюда, потому что был нужен.
Ad usum.
Пока они сидели, окутанные влажной пеленой, ветер на горе продолжал
Чернуха гавкнула. Воздух от того места, где они находились, до самой вершины горы сверкал чистотой, как свежевыскобленный, и был приправлен ароматами голубики, болиголова, лавра и бальзамина. Под ними скользнул на ветру ястреб, плавно огибая западный склон.
Луиза, Санборн, Генри и даже Чернуха заулыбались. А потом снова начали восхождение.
Теперь они двигались медленнее, потому что туман оросил все вокруг и холодная сырость просачивалась Генри в ребра, вызывая новые приступы боли. Время от времени, догоняя ушедший вперед основной фронт, над вершиной проносились отставшие облачка. Но мало-помалу исчезли и они, и вскоре Генри перестал слышать назойливое «кап-кап-кап», которое только что звучало со всех сторон, и поникшие было листья избавились от своего мокрого груза, встряхнулись и приступили к другой операции – просушке на солнце.
Тропа по-прежнему круто шла вверх, и валуны, хаотически разбросанные вокруг как будто все тем же великаном, выглядели еще более шаткими. Когда Генри смотрел на них, ему казалось, что гора может в любой момент передернуть плечами и сбросить с себя незваных пришельцев.
Над одним особенно мокрым и ненадежным с виду утесом тропа выравнивалась, давая себе передышку, и они сели там под теплыми солнечными лучами – в тени камни до сих пор оставались холодными – и пообедали. Поскольку продукты выбирал Санборн, обед состоял из сардин в оливковом масле, говяжьей тушенки (они съели ее неразогретой прямо из банок, передавая их по кругу), бутербродов с арахисовым маслом (или, по желанию, с зефирным кремом), нарезанной палочками моркови, медовых кексов и апельсинов.
– Между прочим, – сказал Генри, – никто на свете, кроме тебя, не любит есть сардины прямо так.
– Ну и отлично, – ответил Санборн. – Зато мне больше достается. – Он уронил в рот рыбью голову. – Сардины, – торжественно произнес он, – это пища богов.
– Сардины, – сказал Генри, – это маленькие рыбки, у которых еще остались глазки. Они смотрят на тебя, когда ты их ешь.
– Ты придурок, Генри. На глазки можно не обращать внимания. Примерно так, как, скажем, мой отец, который ни на что не обращает внимания.
Тишина. Гора слушает.
– Допустим, что это я получил бы в ребра четырнадцать дробинок. Не проблема – отстегни денег и найми какого-нибудь известного доктора. А потом возвращайся к своим коктейлям перед очередным важным совещанием.
– Много ты знаешь, – сказала Луиза.
Санборн повесил голову. Потом достал кошелек и вынул оттуда отцовскую кредитную карточку. Начал перегибать ее – туда-сюда, туда-сюда, пока она наконец не надломилась, и тогда Санборн разорвал ее надвое. И бросил половинки в пустые консервные банки.