Бега

Прилепский Александр Федорович

— Ох, и сердит, говорит Пётр Михайлович, на вас князь. Был у него, дескать, с утра с докладом Скандраков. Владимир Андреевич ногами топать изволил и кричал: "Стар стал Колюбакин! На собственной конюшне порядок навести не может, где уж ему беговым обществом заведовать…"

Обиженно замолчав, выпил очередную рюмку:

— Тоже мне, молодой выискался! А сам на десять лет меня старше… В отставку что ли, в самом деле, подать?

— Не об этом сейчас думать надо! — неожиданно резко перебил его, всегда мягкий и деликатный, Приезжев.

— А о чём?

— О

том, как доказать, что нигилистов и бомбистов на вашей конюшне нет и никогда не было. Мы должны узнать, чьи это гнусные интриги!

— А кто доказывать будет? Скандраков? Не знаешь что ли чья это креатура?

— Знаю. Назначен к нам по протекции директора Департамента полиции Плеве. А этот прохвост известный. Выгодно так и белое у него становится чёрным.

— Вот видал, какие дела. В губернском жандармском управлении после ухода генерала Слёзкина ни одного порядочного человека не осталось. Начальник сыскной полиции, полковник Муравьёв…

Приезжев брезгливо поморщился:

— Чтобы оплатить услуги этого мздоимца денег потребуется не меньше, чем на новую беговую дорожку. Не хотелось бы к нему обращаться…

— Ну и ладно, что хапуга, зато дело знает.

— И все-таки настоятельно рекомендую обратиться совсем к другим людям.

— К кому это?

— А кто нашёл лошадей графа Рибопьера, которых украли по дороге из Харькова?

— А, ты о наших доморощенных Шерлоках Холмсах…

— О них, Александр Васильевич, о них. Кстати, помогли они не только Рибопьеру. Когда Дмитрия Дмитриевича Оболенского в Париже обвинили в выдачи поддельных аттестатов будто бы правнукам самого Лебедя…

— Странно, никогда об этом не слышал.

— Не удивительно. Оболенский не любит вспоминать эту историю, тем более что всё закончилось благополучно.

— Вот значит как, — Колюбакин, задумчиво барабанил пальцами по столешнице какой-то марш.

— Потолкуй с ними, Павлуша. Мне самому неудобно. Я их в прошлое воскресенье из членской беседки велел вывести. Членам-любителям, ведь не положено, только действительным… Лукич!

Лукич, хоть и был в это время в прихожей, тут же услышал зычный командирский бас.

— Что прикажите, ваше превосходительство?

— А сообрази, братец, мне ещё графинчик холодненькой… А насчет пристрастия Мишки Тереньтьева к водке ты, Павлуша, не прав — он, мерзавец, не водку а "моэт" и "аи" хлещет…

Глава 2. МОСКОВСКИЕ ШЕРЛОКИ ХОЛМСЫ

— Какой Варяг, Лёша? Он на третьей версте встанет. А ехать шесть! Только Зазноба!

— Собьется. Непременно заскачет. Больно уж капризная и нервная кобыла.

— Тогда, одна Молодка!

— Господь с тобой, Сергей! это любительский приз — едут не наездники, а ездоки-охотники. Ты помнишь, чтобы Стрельцов когда-нибудь приз взял?

Собеседники рассмеялись, вспомнив члена-любителя бегового общества, владельца Чернышевских бань Алексея Фёдоровича Стрельцова. Во всех заездах, много лет подряд он приходил последним. В тотализаторе на него всегда был взят только один билет — купленный им самим. Публика,

знавшая о профессии Стрельцова, всякий раз, когда он проезжал мимо трибун, "поддерживала" его криками: "Веником её! Веником!"

— А насчет Варяга ты, мой друг, глубоко заблуждаешься — у него в родословной есть сильные дистанционеры.

— Сдаюсь, убедил. Поставим на Варяга пару красненьких? Ты при деньгах?

Такой разговор вели, прогуливаясь по аллеям Петровского парка двое молодых людей лет двадцати пяти. Один, в модной сюртучной паре и цилиндре. Второй щеголял пиджаком из "чёртовой" кожи, высокими сапогами и картузом с лаковым козырьком. Это были те, кого Колюбакин, с усмешкой, назвал доморощенными московскими Шерлоками Холмсами: помощник присяжного поверенного Сергей Малинин — маленький, изящный брюнет, подвижный как ртуть и репортёр Алексей Лавровский — типичный русак, крупный, светловолосый, неторопливый и добродушный. Впрочем, старым знакомым приходилось видеть их и совсем другими: непоседу Малинина ночи напролёт изучавшего тома "Уложения о наказаниях" и студбуки — племенные книги, а ленивого добряка Лавровского — как метеор носящегося по городу, стремительного и жёсткого.

— Ладно, как говорится, делу время, а потехе час, — сказал Лавровский, — Меня сегодня Приезжев к себе приглашал.

— Зачем? — презрительно фыркнул Малинин. — Передать начальственное волеизъявление бурбона Колюбакина о том, что члены-любители, в соответствии с утвержденным уставом, должны знать своё место, дабы не быть исключенными из оных?

— Напротив, совсем напротив. Павел Павлович любезно пригласил нас в воскресенье в членскую беседку. В общем, отныне мы там желанные гости.

Алексей неторопливо и обстоятельно поведал приятелю о том, в каком незавидном положении оказались вице-президент, да и всё Московское Императорское общество любителей конского бега.

— Ну и что ты думаешь по этому поводу? — спросил Малинин. — Берёмся?

— А что тут думать-то? — беспечно ответил Лавровский, — Я уже и сотенную на непредвиденные расходы взял… В горле что-то пересохло. Пошли чайком побалуемся, да и о деле потолкуем.

— К "Яру"?

— На "Яр" и "Стрельну" мы ещё с тобой не заработали. В "Перепутье".

Трактир "Перепутье" находился недалеко от ипподрома, как раз против знаменитого "Яра". Его охотно посещали наездники, жокеи, конюхи, беговая и скаковая публика — мелкие спортсмены, просто игроки.

Вечер только начинался. Поэтому трактирный зал был почти пустой. Половой устремился на встречу вошедшим:

— Пожалуйте-с, за ваш постоянный столик. Водочки холодненькой? На закуску балычок отменный есть. Или что посущественнее прикажите-с?

— Нет, Кузьма, мы уже отобедали. Чаю подай, — за двоих ответил Лавровский. Малинин, молча, кивнул в знак согласия, хотя ему-то сегодня обедать не пришлось. Но что поделаешь — пусто в карманах. Имелось, правда, сто рублей, полученных от Приезжева, но было у них с Лавровским не писанное правило — деньги, взятые у клиентов, на расходы связанные с розыском тратить строго по назначению.