Бега
Шрифт:
— Эй, Шубарин! — окликнул его Бурчалкин.
Мальчик кренделить перестал, насупился и сказал:
— У нас Шубариных нет. Может, вам Катаевых нужно?
— Нет, обойдусь, — сказал Бурчалкин. — А ты не знаешь, где тут живет Герасим блаженный?
— Как не знать, — мальчик засмеялся нехорошим смехом. — Только он сбежал.
— Как сбежал? От налога, что ли?
— Петруня его побил, — мальчик показал пальцем на фикусы и компетентно, повторяя чужие слова, добавил: — У Петру-ни дети сами собой родятся. Вот какая история.
— Но, но, не говори, чего не знаешь. Научились
— Что вы, дядя! В колбе и один не уместится, а тут двойня. Мальчик объяснил про близнецов и добавил: — Потапку он все же признал, а Ванятка значится условным. Так что Петр в город поедет за исполнительным листом.
— За что я люблю простых людей, так это за логику, — сказал Стасик восторженно. — Идеалистам тут делать нечего. Без куска по миру пойдут.
Гейши смолкли, и вместо них зарыдал итальянец.
— Подожди, юннат, ты мне будешь нужен, — сказал Стасик.
С этими словами он поднялся на крыльцо и потянул дверь на себя.
В избе было шумно. Посреди горницы стоял крытый клеенкой стол, а на ней обливное в червоточинах блюдо и бутыль с мутным ангинным осадком. Тут же стояла и «Яуза-2», плаксиво склонявшая Петруню вернуться в Сорренто, где его, понятно, никто не ждал, да и не поехал бы он туда ни за какие деньги. Петр Растопырин сидел над блюдом с неподвижным, воспаленным как у старого углежога лицом, лишенным всякой осмысленности. Но одна думка, что кличка «мерин» пристанет навечно, все же блуждала в его сознании. Неровно, вспышками, он представлял себе языкастых баб у колодца, и тогда бухал кулаком об стол и кричал:
— Алевтина, это не по-граждански!
На что Алевтина, женщина красивая, плотная, да к тому же еще и не глупая, говорила:
— Что те прозвище? Сашка Рябова все «Чапаем» кличут, а военкомат его даром не берет… Вот и верь людям!
— А как же листок за Ванятку? — испугался Петр.
— Все одно подадим. Кто ж от своего счастья отказывается!
— Тогда и Потапку ему пришьем, — треснул по столу Петр.
— Пристегнем. Наши бабы подмогут.
«Нет, Джерми такой сюжет не по зубам, — подумал Стасик. — Это вам не развод по-итальянски!» — и со знанием дела сказал:
— Здравствуйте, хозяева! С радостью вас и прибытком!
Петруня отключил «Яузу», не спеша обозлился и сказал:
— Ты кто такой? Я тебя не знаю.
— Так и я вас почти не знаю, — обезоружил такой наскок Бурчалкин, — но хочу от души помочь. Исполнительный — дело хорошее, но для верности надо написать в газету. Там охотно корректируют личную жизнь. Напишите. Пусть неудачник платит!..
— А ты ушлый, — похвалил Петр, — хоть в сельпо назначай.
— Спасибо за доверие, — сказал Стасик. — Но для газеты нужен точный адрес… Где теперь алиментщик Герасим, вы знаете?
— А тебе какой прибыток? — насторожилась умная Алевтина.
— Как бы вам объяснить, — затруднился Стасик. — Я, видите ли, альтруист…
— Поняла? — сказал Растопырии. — Он портреты увеличивает. Дай хорошему
Только тут Стасик обратил внимание, что изба сплошь увешана увеличенными фотопортретами детишек, солдат, матросов, стариков и покойников с оживленными ретушью, радостными глазами. Но больше всего поражали сдвоенные монтажи, где Петруня в ефрейторских погонах был любовно соединен с Хозяйкой Медной горы, переснятой с «Экрана», а Потапка — спарен со Львом Толстым накануне бегства в Астапово.
Подлинного деда у Потапки с Ваняткой как бы и не было.
Пока умная Алевтина не спеша разыскивала карточку, Стасик осторожно подошел к главному предмету:
— У Герасима, как ты знаешь, картина есть… «Голубой козел», — вскользь заметил он, пытая взглядом Петруню.
— Ну есть. А тебе зачем?.. Неушто он заказал увеличить?! Вот сукин кот! Ты слышь, Алевтина?
— Мало кому какая блажь взойдет! Были бы деньги, — выразила свой подход Алевтина.
— Не бойсь! Я ему кошелек-то рассупоню, — пообещал Петр. — Разом, сукин кот, полегчает! Не бойсь…
Стасик не растерялся и пошел по горячему следу:
— А где сам кошелек, ты знаешь? Где его искать?
— Я все знаю, — похвалился Петр. — Он в Белужинске. Митрич хоть и глухой, а врать не станет.
Петруня мыслил предметными категориями, и обычный адрес выглядел так: «От базара по большаку до Ивана Грозного (он не признавал ни Первопечатника, ни Ивано-Федоровска) и напрямки мимо бань по-над берегом до кривой ветлы. От-тель в проулок с рябыми лопухами и до упора, пока не углядишь круглый дом под черепенным верхом…»
— Это как понять «круглый»? — удивился Стасик.
— Круглый — значит крестовый, — «растолковал» Петр. — Стучи шибче, зови Мотыгина. Не бойсь!
Получив на вечную память фото Потапки, Стасик пулей вылетел на улицу, где его ждал честный поводырь.
— Ну, следопыт, показывай, где дом Герасима блаженного!
Мальчик переложил пачку в другую руку и повел пришельца в кромешную тьму. Он оказался говоруном и охотно делился сельскими новостями.
— Бригадира Ивана Васильевича наградили орденом. В больницу привезли рентгеновский аппарат. А баяниста Федю забрали в армию, и на его проводах забракованный Сашок Рябов оседлал борова и проехал от скотного двора до читальни. Борову ничего не сделалось, а зашибленного Сашка просвечивали на другой день рентгеном и нашли в почках камни.
Вдоволь напитав Стасика информацией, поводырь вывел его наконец к приземистой, едва различимой во тьме избе. Небо тем часом почернело окончательно: ковш Медведицы провалился в бездну, скрылась нафталинная россыпь Млечного Пути.
— Вот он, дом его, — сказал мальчик откуда-то снизу. — А я побежал. Дождь сейчас хлынет, как бы соль не намочить.
— Спасибо, пионер, — сказал Стасик и, напрягши зрение, шагнул к дверному проему.
Замка на дверях не было, и она колыхалась, как живая, с леденящим душу ревматическим скрипом. Бурчалкин зажег спичку, поднял ее над головой. В комнатах было пусто. Пахло ацетоном. На полу валялись осколки стекла, книга с отпечатком каблука, обрывки магнитофонной ленты.