Беги
Шрифт:
– Но, с другой стороны, – Моника села за свой деревянный стол, такой же рыжий, как её волосы, – не стоит забывать о показателях. Если мы женщин не интегрируем и проекты не завершаются успешно, это плохо для нашей репутации. Кстати, – она посмотрела кое-какие записи, – Зинаида остановила меня вчера и сказала, что вы купили просроченные йогурты. Сколько раз говорила, – Моника раздражённо сделала ударение на последнем слове, – если придёт инспекция, у нас будут серьёзные проблемы.
Ребекка закатила глаза:
– Да нормальный йогурт был, мы покупали хорошие.
Ребекка уставилась на лаковые носки своих розовых балеток. Как же её достала эта работа. Вечно орущие дети и мамаши-эмигрантки с их психологическими проблемами. Близкая подруга, с которой они закончили вместе университет, прошла стажировку в таком же месте, плюнула и сказала, что это совсем не её. Что надо по-настоящему любить и детей, и женщин, а она не может себя заставить. Вроде продажами занялась сейчас, переквалифицировалась.
Ребекка так не думала. Почему надо обязательно любить? Можно просто выполнять работу сносно. Платят стабильно, работа несложная, ну и как-никак она здесь главная. От неё хоть что-то здесь зависит. Всю жизнь за неё принимали решения другие. Отец решал, куда она поступит, где ей работать.
– А как тебе эта, со смешным именем?
Ребекка задумалась.
– Спокойная. Вроде на работу устроилась, комнату в порядке оставляет, отвечает вежливо. Наблюдаю.
Это «отвечает вежливо» для Ребекки имело большое значение. Например, Зина ей грубит. И африканка тоже. Они не поняли, с кем имеют дело и от кого здесь всё зависит. Отчёты для социальных работников пишет она. Она, Ребекка, а не кто-то другой.
Мысль о том, что она здесь главная, что она может влиять на жизни этих заблудших овечек, наполняла Ребекку гордостью. Но было ещё кое-что. За время работы здесь она поняла, что испытывает какое-то животное удовольствие, когда женщины получают свой урок.
Пусть знают, как это – приезжать в чужую страну и занимать здесь чужое место. Это наши мужчины, наша страна, катитесь к чёрту вообще.
«Ненавижу их всех…»
9
На кухне было не протолкнуться, все семьи встали рано. Вокруг толстой африканки Саиды крутилось три ребёнка; один, совсем маленький, просился на ручки, девочка с тугими косичками, топорщащимися в разные стороны, сосала палец и хныкала, что хочет есть. Старший возил по маме крохотную машинку: вжих – вверх, фух – вниз. Мама была до того толстая, что машинка сына не доставляла ей существенного неудобства. Она крикнула им что-то на своём языке, и все трое спрятались под стол.
Вторая соседка, молдаванка Зина со всклоченными серыми волосами, достала из холодильника молоко и недовольно поморщилась:
– Опять не то, что я люблю. Я же просила купить Intero. – И она захлопнула со всей мощи холодильник, так что банки и бутылки внутри задрожали.
– Хоть какао купили. – Она налила в кастрюльку молоко и добавила две столовые ложки с горочкой.
Увидев шоколадную пудру, Беатриче, всё это время прятавшаяся за мамой, дёрнула легонько за подол халата и прошептала:
–
Зина протянула пачку:
– Бери.
Галя поблагодарила и сказала, что сделает обязательно, но в другой раз. Как можно варить какао в такой спешке и тесноте! Она вспомнила, как делала какао бабушка. Медленно и с удовольствием.
– Чем так воняет, – сморщилась Зина, – а, Саида?
Африканка стояла рядом с молдаванкой и мешала что-то в своей огромной кастрюле. Кухня, волосы и одежда женщин пропитались пряно-острым ароматом.
– Куркума, – ответила африканка важно.
– Куркума, х-й-те-а, – заржала Зина. – Будем теперь все вонять этим говном.
Африканка, не понимавшая Зининых шуток, продолжала помешивать еду.
– Опять они рылись в моих вещах, – пробасила она.
– И что нашли? – спросила Зина.
– Вино нашли, знакомая принесла.
Молдаванка покачала головой:
– Ты же знаешь, что это опасно, ну выйди, выпей в баре бокальчик, но зачем здесь? Сейчас эти… – Она посмотрела в сторону дверей и добавила тише: – Напишут, что ты алкоголичка.
– Суки, – процедила африканка еле слышно сквозь зубы. – Жалко, я так и не научилась чёрной магии у моей мамы – навела бы на них порчу.
Галя достала из холодильника йогурт, посмотрела срок годности, дала Беатриче и велела идти в комнату. Хорошо, что непросроченный. Недавно Галя съела просроченный, купленный воспитателями йогурт и потом сидела на унитазе несколько часов подряд, пока соседки колотили в дверь, потому что им тоже срочно надо. Стоит вообще перестать есть «казённую еду».
Зина продолжала мешать какао и смотреть в одну точку, казалось, она не слышит того, что происходит вокруг.
– Какой аромат, – прервала её раздумья Галя.
Молдаванка улыбнулась:
– Ага, – вылила какао в чашку и что есть мочи крикнула: – Маша! Иди сюда.
За чашкой прискакала худенькая девчушка, совершенная противоположность матери. Смущённо улыбнулась, схватила чашку, но тут же завизжала «ай, горячо!» и плюхнула её на стол. Какао вылилось, оставляя на чашке шоколадные разводы.
– Безру… – начала было молдаванка, потом осеклась, посмотрела на Галю, молча вытерла разводы, долила какао из кастрюльки и отдала дочке.
– АккурАтнЕнькА, бери за ручку, вот так, – терпеливо добавила она, но было видно, что спокойный тон дался ей с трудом. – Неси в комнату.
Затем она вздохнула и села за стол, подпёрла голову:
– Не видно этому всему ни конца, ни края…
– Ты сколько в этой… ну… – спросила тихо Галя.
– В этом концлагере? – хмыкнула Зина. – Да уже полтора года. – Она покачала головой: – Сначала была там, в своём городе, в Пьемонте, потом перекинули сюда. – Зина налила себе остатки какао. – Тут хоть на улицу выйти можно, а там мы вообще жили взаперти, меня никуда не выпускали, так как «каза фамилья» находилась близко от дома. Ну то есть нормально, да? Бывший муж продолжал жить в нашей квартире, гулять, развлекаться со своими путанами, а мы с дочкой оказались в бомжатнике с наркоманами и психами.