Шрифт:
1.
Лёха, 28 лет, безвременно безработный.
Я сначала вообще не вкурил, девка это или пацан. Думал, детдомовец, может, беглый. У нас тут интернат за рекой, часто бегают. Тощий такой стоит, ручонку вытянул, вторую в кармане греет. А я чё, я человек добрый. Даже слишком. Пожестче бы надо, мужик же. А я все ведусь – пожалеть, помочь, то да сё. И через это постоянно в какую-то муйню влипаю. Всякий ловчила норовит попользоваться. Типа если ты добрый, значит, дурак. А я себя дураком не считаю. Хоть мне бабушка,
Чего? А пацан-то. Да пацан поступил не по-пацански. А так. Бабой оказался. Причем не первой свежести. Вокруг глаз морщины уже. А издалека-то не разберёшь. Куртяха задрипанная, как с помойки, шапка-гондон, черная, на самый нос натянута. Джинсы грязные, обтрюханные. Видать, давно на трассе стоит с протянутой рукой…
Не, не из этих. Точно говорю. Те девчонки-то всегда… Фасад, конечно, какой угодно бывает, уж кому как свезло, но поштукатурить, замазать лишнее, нарисовать нужное – это уж непременно. Чтобы это… видно было, что старалась, дура, уважила, что не плевать ей, каково людям на рожу ее смотреть…
А у этой – ноль. Ни грамма. Будто не баба вообще. У нас в деревне старухи и то больше марафетятся. Да вон бабка моя, земля пухом, пойду, говорит, помирать. Да, так и сказала, прикинь. А сама в баню сходила, платье парадное надела, воротник кружевной, жёлтый уже весь, правда, но все равно ничё так. Губы намазала, "Красной Москвы" флакон на себя вылила – в дом не войти, с ног валит. И легла помирать при параде.
Померла, а как же! Я б тоже помер. Там дышать нечем было от этих духов… Вот это я понимаю – женщина. Хоть и старуха.
А эта… Лицо, как у ребенка…
Да у нас вон и девчонки мелкие фломастерами себе глаза обводят…
Да не, не отвлекаюсь. Это я, чтоб ты понял. Странная она. Не как все.
А голос – я аж подпрыгнул, когда она рот открыла. Когда такого хлюпика видишь, думаешь, сейчас запищит, как котенок утопленный. А у нее голос – ну, как из другой бабы, нормальной, размеров на пять побольше. Низкий такой, приятный.
Только говорила она неприятно. Не, не оскорбляла, еще чего. Я ж ее в машину посадил, в тепло, в сухость…
В общем, говорила так же, как выглядела. Будто ей положить, что я о ней подумаю. Будто она вообще не хочет мне понравиться, понимаешь?
Никаких гадостей, говорю же. Обычные самые вещи. Погода, дорога, туда-сюда. Только без вот этой вот бабской мути. Ну, когда они хвостом вертят, глазами водят, голову дурят, короче. Скажут одно, а подумают другое, а ты поди угадай… Пять минут поговоришь – убил бы, если б статьи не было… А все равно – приятно. Баба же. Видно, что это она для тебя старается, туман гонит, чтоб потом из этой мути – раз! – и схватить за яйца. Чё ты ржешь?
Да ни о чем разговоры. Ничего такого. Просто неприятно. Будто я не мужик. Или будто она – мужик, понимаешь… Где высадил? Да я ее только в машину посадил, куда ты гонишь. Между тем, как я ее посадил, и как высадил, еще много всякого было.
2.
– Тепло тут у вас. Я даже согрелась.
Женщина
– Когда стояла там, на обочине, думала, уже никогда не согреюсь, – говорит женщина, глядя прямо перед собой, на разбитую дорогу.
Водитель виляет в сторону, объезжая особо глубокую яму, и этот привычный жест выводит его из ступора.
– Трындец. Я чуть в кювет не съехал. Предупреждать надо.
– Как вы себе это представляете? Перед тем, как снять шапку, я должна торжественно объявить: внимание-внимание, сейчас перед вашим взором предстанет голый череп! Слабонервным просьба зажмуриться и не открывать глаза до особого распоряжения…
– В цирке работаешь?
– В морге.
Пауза. Водитель объезжает пару рытвин. Делает это так резко, что пассажирка заваливается на дверь. Потом на него. Он брезгливо отодвигается.
– Смотри, там тоже кто-то голосует. Может, подберём? Адский холод на улице. Это только из окна кажется, что весна.
Водитель молча и очень резко тормозит. Вид у него крайне оскорбленный.
На заднее сиденье засовывается очень длинный и очень тощий парень. Он долго возится и скрипит потёртой косухой, укладывая свои несоразмерные конечности. Женщина смотрит на него в зеркало заднего вида. Лицо ее немного светлеет.
– Дверь-то закроешь уже, а? – рявкает водитель. – Гнездится там, как аист. Весь салон выстудишь.
– Здравствуйте. Извините. Я сейчас.
Парень неловко хлопает дверью.
– Не закрыл!
Хлопает ещё. И ещё. С тем же эффектом. Водитель, свирепо и невнятно матерясь, вылезает и идёт к задней дверце.
– Давай, мослы свои убери.
– Что?
– Кости свои в салон втащи, говорю. Торчат до самого леса. Ещё бы тут дверь закрылась.
После короткой возни водитель от души хлопает дверью. Пока он идёт к своему месту, парень стягивает свою дурацкую разноцветную шапку с косичками – и тоже оказывается бритым налысо. Водитель залезает в машину, потом видит это и застывает, театрально выпучив глаза. Парень, смущённый таким пристальным вниманием, проводит ладонью по затылку.
– Меня бабушка каждую весну брила. Чтоб в лагере вши не завелись. Привычка осталась.
– Не, вы чё, сговорились? У вас тут слёт скинов где-то?