Беглец
Шрифт:
Роман посмотрел ему вслед, потом уставился на Юрку. В глазах его мелькнуло какое-то выражение, он пошевелил пальцами, словно пытаясь его уловить и задержать, но оно исчезло. Тогда он отклонился назад, побагровел и закричал изо всех сил:
– Ой, був та й нема...
– и так же внезапно замолчал.
Он припал к принесенному котелку, но не столько пил, сколько разливал по небритому подбородку, расхристанной рубашке, грязной волосатой груди. Папка тоже пососал из котелка, торопливо утерся и снова начал рассказывать:
– Вот он не даст соврать, при нем все было... Я его культурно так пригласил
Юрка таращил на папку глаза и ничего не понимал. Зачем он врет? Ведь ничего этого не было, было все совсем наоборот. Виталий Сергеевич сказал, что папка рисовать не умеет и даже что-то про уголовный кодекс... И про художника того говорил так, что получалось - он не художник, а вроде жулика... Что же, папка ничего не понял? Или, может, он, Юрка? Но Юрка ведь не пил, он видел, как сердился Виталий Сергеевич, и своими ушами слышал, как тот сказал: "Вы ничего не умеете"... Как же это могло у папки все перевернуться? Или он нарочно врет и выдумывает? Зачем? Юрка почувствовал, как лицо и уши его наливаются краской.
– Папк, - сказал он, - пойдем домой, меня мамка прислала...
Папка отмахнулся и продолжал говорить. Видно было, что рассказывал он уже не первый раз, сначала кому-то, а теперь Роману. Может, и Роман тоже уже слышал это, потому что теперь он совсем не слушал, а только водил осоловелыми глазами по сторонам. Мужчины, стоявшие у подвала, разошлись, Алка, прижимая к боку сумку с деньгами, заперла дверь большим висячим замком и тоже ушла.
– Ну, так ты скажи, есть мне смысл тут сидеть? Нет, ты скажи!
Роман, набычившись, покачивался и ничего не говорил.
– Разве я тут живу? Пропадаю, и всё. На такой заработок можно прожить? А я бы мог своими картинами такую деньгу зашибать... Вот возьму и уеду. Продам все картины, зашибу немножко денег и - прямым ходом в Москву. Думаешь, не пробьюсь? Ты меня еще не знаешь!.. Стоит отсюда уехать, как сразу...
– Ой, був та й нема...
– снова оглушительно закричал свою песню Роман и замолк.
– Папк, пойдем домой!
– сказал Юрка.
– Скоро совсем темно будет...
– Отстань!
– отмахнулся папка.
– Не видишь, с человеком разговариваю...
В это время Роман как-то странно хрюкнул, повалился на бок. Падая, он опрокинул котелок, папка попробовал его подхватить, но промахнулся, вино вылилось. Папка с сожалением повертел пустой котелок, поставил на ракушечник, потолкал Романа:
– Эй, друг! Ты что, спишь?
Роман не пошевелился,
– Пошли!
Он неуверенно поднялся, размашисто и шатко зашагал. Юрка взял велосипед и повел его, держа за руль. Они миновали кладбище. За побеленной, из ракушечника, оградой белели такие же побеленные известкой надгробия, железные кресты простирали разверстые руки из дымогарных труб. Звонок велосипеда брякнул на выбоине, папка оглянулся.
– Тю! Чего ж мы пешком? А ну, дай...
– Не надо, папк, упадешь.
– Когда это я падал? А ну, садись... Садись, тебе говорят!
Юрка сел боком на раму, папка два раза заносил ногу и не мог попасть в седло, наконец попал, и велосипед, валясь и петляя, покатил к шоссе. До него осталось немного. Вот сейчас кончится справа колхозный виноградник, и там поворот на укатанную грунтовку, которая бежит рядом с шоссе. Папка жарко дышал ему в затылок винным перегаром, Юрке было щекотно и противно. Каждую секунду он ожидал, что они упадут, зыркал по сторонам и радовался, что уже темно, пусто и никто не видит, как они виляют из стороны в сторону.
– Сейчас... сейчас...
– жарко дыша ему в затылок, приговаривал папка, - выедем на грунтовку, я там нажму... На скорости лучше.
Он нажал на педали, велосипед уже не катил, а мчался все быстрее, быстрее, внезапно вильнул в сторону и со всего разгона налетел на бетонный пасынок телеграфного столба. Юрку перебросило через руль, он стукнулся лбом о бетон и упал на землю, папка свалился налево, потянул на себя велосипед. Юрке было так больно, что он не смог закричать, а только замычал и ухватился за ушибленное место. Под пальцами стало тепло и мокро, через висок по щеке потекла струйка. Папка барахтался под велосипедом и скверно ругался.
Юрка стал на четвереньки, с трудом оторвал руки от земли, но голова закружилась, он остался на коленях и даже сел на пятки. Немножко передохнув, потянул велосипед к себе - он думал, что папка тоже разбился и потому не может встать. Папка неожиданно легко поднялся.
– Вот сволочь!
– сказал он и пнул башмаком в седло велосипеда.
По дороге, западая на ухабах, полосуя темноту Снопами света, продребезжал грузовик. Свет скользнул по обочине, телеграфному столбу, лежащему велосипеду. Пробитая покрышка слетела, обод был вогнут, несколько спиц выскочило из гнезд и торчало в разные стороны. Юрку охватило такое отчаяние, что он забыл об ушибе.
– Ну, я говорил! Я говорил...
– закричал он.
– Как я теперь в школу буду?..
Папка стоял покачиваясь и молчал. Потом отмахнулся.
– Ер-рунда! Починим...
– Да, починишь ты, как же! А деньги?
– заныл Юрка. От крика боль снова стегнула по разбитому надбровью.
– Ха, деньги! Я теперь, знаешь что...
– забормотал папка.
– Ты только подожди немножко. Я скоро всем докажу... А эту дрянь и чинить не буду. Куплю тебе новый. Понимаешь?.. Чего этот утиль ремонтировать?.. А то и вовсе - на кой такое дерьмо покупать? Я тебе мотоцикл куплю. Видал красные такие, чешские?.. "Ява" называется... Я скоро, сам увидишь...