Беглецы
Шрифт:
— Мы должны что-то с этим сделать, — обратился Чин к аппе.
Отец тяжело вздохнул:
— А что мы можем сделать? Они ведь полицейские.
— Это же было явно не санкционировано!
— Именно это они и делают.
— Ты что, хочешь сказать, что они уже делали так раньше? — Чин взглянул на отца, потом на Ённу.
Но они молчали.
В приступе гнева Чин метнулся к двери и выскочил в неосвещенный подъезд. Темнота тяжелой пеленой сомкнулась вокруг него, и в этой темноте слух различил доносящиеся из-за других дверей плач и стенания. Ограбили не только его семью.
Чин стал продвигаться по коридору, касаясь пальцами стены, и, когда его рука повисла в пустоте, понял, что достиг лестницы. Здесь, как и в коридоре, ничего не было видно, но его тело помнило эти ступени, по которым
Запахивая на ходу куртку, он помчался к главной дороге. Его кулаки сжимались и разжимались, а ботинки с силой обрушивались на асфальт. Друзья подсмеивались над тем, как двигались его длинные ноги и вихлялись бедра во время бега. Но пусть это и вызывает у кого-то смех, главное, черт побери, что он сейчас бежит!
Вначале Чин несся, не разбирая дороги, но постепенно его сознание начало цепляться за знакомые ориентиры. В детстве они с друзьями метались по здешним улицам, словно крысы в поисках лучшей сточной канавы. И теперь он снова окунулся в этот город с его сбрызнутым дождем бетоном, выцветшими серо-голубыми зданиями и широкими бульварами с неровно подстриженными деревьями, кору которых начисто ободрали; с разрастающимися полчищами попрошаек и сирот-беспризорников; с едким воздухом, когда-то вбиравшим в себя копоть сталелитейного производства, а ныне серым от дыма горящих бочек; с покрытыми ржавчиной зелеными российскими грузовиками ГАЗ-31, которые теперь ездили на древесном топливе вместо бензина; со всей его загазованностью, гнилью и ветхостью. Но именно этот неприглядный вид города и играл роль сердечной мышцы, питавшей стремления Чина вырваться в другой мир.
Он повернул на главный бульвар, в былые времена засаженный высокими соснами, которые простирали над тротуарами свои ветви с темными блестящими иголками. Сейчас от этих деревьев ничего не осталось: их извели, сначала лишив коры, а потом одно за другим порубив на дрова. Теперь на месте сосен торчали только пни.
Чин, перейдя на трусцу и направляясь на север, к полицейскому участку Гуллэ Донг, старался держаться ближе к темным зданиям. Его взгляд, подобно почтовому голубю, который всегда возвращается домой, остановился на портретах Великого Руководителя и Великого Вождя, установленных на приземистом белом здании. При виде их радушных улыбок ему стало спокойнее, грудь расправилась, плечи расслабились. Портреты придавали ему сил и, словно компас, указывали верное направление. От этого все тело Чина трепетало, стремилось вперед, а изнутри его распирало нарастающее чувство справедливости. Если партия следит за каждым, тогда даже полицию можно привлечь к ответу, не так ли? И если партия всегда была решительно настроена против чиновников, злоупотребляющих властью, то доложить о самоуправстве полицейских было не только правильно, но и похвально. Это могло быть воспринято как героический поступок человека, поднявшегося против полицейской тирании и коррупции. Чин не сомневался в том, что действует благородно.
Он встретится с комиссаром полиции и расскажет ему о краже, которая происходила уже не раз. Если бы Великий Руководитель знал о том, что творят эти полицейские, их бы, несомненно, уже давно настигло наказание. Портреты Великого Руководителя и Вечного Отца показались еще больше, когда Чин повернул на улицу, где находился полицейский комиссариат. Возле огороженной территории полиции он сбавил шаг и подошел к осыпающейся бетонной плите забора.
Чин пока не знал, что скажет комиссару, да и вообще не представлял, как подают жалобу на полицейских. И тут его внезапно осенило: ему ведь неизвестны имена этих людей, и он не располагает ни малейшими доказательствами их преступления. Чин прижался к стене, и в нос ему ударил сухой, пыльный запах известки. Во дворе комиссариата было пусто, а дверь, ведущая в здание, оказалась закрыта. Но в одном из окон тускло мерцал желтый огонек свечи — как и во всем Янгдоке, в полиции не было электричества.
И в этот момент под велосипедным навесом что-то шевельнулось. Чин быстро пригнулся и посмотрел через отверстие в бетонной стене. Полицейский заталкивал в угол стоянки тяжелый светлый мешок размером с бак для кимчхи[7]. Форменная гимнастерка, туго стянутая
От этого негодяя проку не будет.
Чин таращился на велосипедный навес. Судя по весу мешка, с которым воевал полицейский, там была кукурузная мука… И это запросто могла быть именно та мука, которую изъяли сегодня в их доме. Если у него получится привести комиссара к велосипедному навесу и представить мешок в качестве доказательства, в достоверности его рассказа не будет сомнений. Но вначале ему нужно убедиться, что это и в самом деле кукурузная мука.
Чин по-кошачьи двинулся вперед, осторожно перенося вес тела с одной ноги на другую и не выпуская из поля зрения заднюю дверь полицейского участка. Резко втянув в себя воздух, он перемахнул через стену и приземлился прямо перед электрическим ограждением. Раздвинув провода, Чин пролез в образовавшуюся брешь без единой искорки — как он и предполагал, электрическая изгородь была обесточена.
Парень свернул направо, и велосипедный навес оказался точно между ним и зданием полицейского участка. В этом месте вечерний полумрак сгущался до состояния полной темноты. Полицейские не смогли бы его разглядеть, но Чин оказался достаточно близко от закрытой двери и поэтому хорошо слышал их голоса и даже чувствовал легкий запах сигаретного дыма.
Чин вдохнул полной грудью. Черт возьми, у него уже долгие месяцы не было ни одной настоящей сигареты! Присев на корточки, он на несколько секунд замер, ощутив, как напряглась каждая мышца в теле. Потом, быстро выпрямившись, Чин метнулся вперед. Он не сводил глаз с белеющего в темном углу мешка и настолько был уверен, что в нем кукурузная мука, что уже чувствовал ее вкус и запах. Снова присев, Чин засунул руку под велосипедные цепи, но его пальцы не смогли дотянуться до мешка. Он поднялся, втянул живот и, распластавшись на велосипедах, вытянул руку вниз насколько мог. Велосипеды сдвинулись и загремели, не выдержав его веса.
Чин обмер: «Черт!»
Он шарил рукой, пытаясь достать мешок, и в тот момент, когда наконец сумел зацепить пальцами джутовую ткань, услышал крик. Чин обернулся, и тут же тяжелый удар в лицо сбил его с ног.
Вскочив, он кинулся бежать со всех ног, как жеребенок, не разбирая дороги. В руке он сжимал джутовый мешок, бившийся при каждом шаге о бедро. Можно было бы бросить эту ношу и бежать налегке, но пальцы намертво вцепились в добычу. Парень бежал вслепую, выставив вперед руки, пока не врезался в бетонную стену. Его голова, словно мяч, отскочила от нее, а темное небо закружилось перед глазами. Забрызгивая все кровью, Чин поднял руку и начал ощупывать бетон, пока пальцы не нашли подходящую точку опоры. Ему удалось перевалиться через забор, и ноги снова быстро понесли его по земле. Он почти что выбрался. С трудом разбирая дорогу в темном лабиринте улиц, Чин мысленно перебрал с дюжину тупиковых путей, но затем оставил попытки просчитать маршрут. Нужно, черт побери, просто шевелиться, уносить ноги!
Мимо один за другим проносились ряды кошмарной янгдокской «гармошки» — длинных, неряшливого вида зданий семидесятых годов постройки, с квадратными окнами, вырезанными в стенах, как лады на грифе музыкального инструмента. Но музыки в этой архитектуре не было, не было в окнах и света, а во дворах — ни одной клумбы или детской игрушки. Черные улицы выглядели неприветливыми, как глаза обитателей этих жилищ. В семидесятых люди оставили в полях свои хижины с соломенными крышами и переехали сюда, чтобы работать на фабрике. Они въехали в эти дома еще до полного завершения строительства, и вышло так, что оно так никогда и не завершилось. Половина квартир осталась без стекол в рамах, и вместо них окна были закрыты кусками картона. На каждом перекрестке торчали мачты освещения, но ни в одном патроне не было лампочки.