Бегство
Шрифт:
— Платон Михайлович, билеты на танцульку и все прочее вы, значит, берете на себя? — спросила Муся.
— Беру на себя, как ваш верный слуга.
— Что такое «все прочее»? — с глубокомысленной усмешкой вмешался молчавший все время Беневоленский.
— Я говорю: билеты.
— Вы сказали «билеты и все прочее». Что такое «все прочее»? Ну-с?
— Nuss heisst deutsch [10] орех… Теперь уже разрешаются немецкие каламбуры.
— Но желательны все-таки несколько более новые, — сказала Глафира Генриховна.
10
Нус
VII
Фомин исполнил свое обещание добросовестно и чуть ли не два часа водил своих гостей по Зимнему Дворцу, называя безошибочно залы, указывая главные их особенности. Первое впечатление было сильное: потом все немного утомились и уже без прежнего оживления следовали за Фоминым: он шел впереди, зажигая и гася у дверей свет в пустынных залах.
— А я бы не хотела здесь жить. Неуютно, — сказала Сонечка.
— Как, милая Сонечка, вы не хотели бы быть царицей? — спросил Фомин. — Ну, что ж, тогда мы не настаиваем. Но, помните все же, таких огромных зал, как главные залы Зимнего Дворца, в мире найдется немного.
— Будто? — усомнился Никонов.
— Уж вы мне поверьте, Григорий Иванович. Конечно, Зеркальная галерея в Версале, Тронный Зал в Дольма-Бахче… И, разумеется, Большой Царскосельский, тот я ставлю в художественном отношении выше… Вы не устали, mesdames?
— Как не устали? Очень устали.
— Еще бы не устать!.. И у меня в голове все ваши залы спутались.
— Немудрено: во дворце больше тысячи комнат.
— Не может быть!
— Как пусто и мрачно! Заколдованный замок.
— А где мы сейчас?
— Уже забыли, Сонечка? Это Концертная.
— Мне больше всего нравится Малахитовый зал, — сказал Горенский.
— Где это Малахитовая зала? Я забыла.
— Рядом с Арапской.
— А Арапская это рядом с Малахитовой.
— Bon [11] , я вижу, что надо кончать осмотр, — сказал Фомин. — Итак, пройдем еще через Николаевский зал, затем вниз ко мне — и hinaus, ins Freie [12] .
Гости послушно пошли за Фоминым. Проходивший седой лакей в серой тужурке окинул их укоризненным взглядом и, отвернувшись, сердито поправил загнувшуюся грязную дорожку.
11
Хорошо (фр.)
12
на волю (нем.)
— Вот они, мученики новых порядков! — сказал, смеясь, Фомин. — Я в аристократической среде не встречал таких убежденных монархистов, как дворцовые лакеи.
Они вошли в Николаевский зал. Фомин повернул выключатель. Гости остановились, подавленные сверхъестественными размерами зала.
— Холодом веет, мертвечиной, — произнес Березин.
— Я бывал здесь на балах в ранней молодости, когда был пажем, — сказал с легким вздохом князь Горенский.
— Ах, я и не знала, что вы воспитывались в Пажеском корпусе, князь, — заметила томно Глафира Генриховна,
— Да, в Пажеском. Но затем поступил в Университет, на естественный факультет.
— Так вы и естественник?
— Так точно. Окончил университет в тысяча девятьсот втором году.
— А в тысяча девятьсот четвертом, но не Университет, а выдержал государственный экзамен при Демидовском лицее, — сообщил Никонов.
— Разумеется. Там, кажется, было правило: ничего не делать.
— Правила не было, но я ничего не делал и горжусь этим.
— Кто не трудятся, тот не ест.
— Может быть, поэтому я и жил студентом впроголодь, рублей на двадцать пять в месяц. Но знамя неучащейся молодежи всегда держал высоко… Меня из двух гимназий выгнали.
— Господи! За что?
— За лень и за дерзости.
— Узнаю вас, Григорий Иванович, — сказала ласково Муся.
— Мерси. Затем выгнали меня и из Петербургского университета, но это уже за политические беспорядки.
— Так вам и надо. Очень хорошо сделали, что вас выгнали, — пропела Сонечка. У нее с Никоновым была на словах кровная вражда.
— Господа, автобиографии рекомендую отложить на другое время, как они ни интересны, — сказал Фомин. — Лучше полюбуйтесь тем, что видите.
— В этом великолепии есть и некоторое безвкусие, — сказал Березин.
Муся смотрела на огромный зал, с любопытством представляя себе картину придворного бала. «И все это так и прошло мимо меня… Вивиан представлялся королю, но это не то… Где у королей нет настоящей власти, там двор тот же театр или маскарад. Этого больше нигде не будет»…
Муся чуть ли не с первых дней революции стала сожалеть о монархии, о дворе, и с вызывающим видом говорила это друзьям. Фомин с ней соглашался, не то шутливо, не то серьезно. Горенский сердился, — особенно вначале. Никонов был по правилу республиканцем среди монархистов и монархистом среди республиканцев. «Наш милейший парадоксалист Григорий Иванович», — снисходительно говорил о нем Кременецкий.
— Если бы вы пришли ко мне в гости в первые дни после переворота, — сказал Фомин, — я прежде всего показал бы вам царские покои, в которых похозяйничала в октябре краса и гордость революции. Теперь многое там приведено в порядок. Надо было это видеть тогда! Все было разбито, пол был усеян стеклом, хрусталем, фарфором, окна выбиты, шкафы взломаны, картины загажены, бумаги разорваны, — быть может, документы огромной ценности. Я поднял рукоятку шпаги, из нее они выковыряли бриллианты! В комнатах Николая I от сквозного ветра носился тучами пух: краса и гордость, видите ли, сочла нужным сорвать материю с подушек, им на онучи пригодится… Господи, что они там выделывали! Я сам видел икону с выколотыми глазами…
Все замолчали.
— Да, очень еще много злобы в людях, — с мягким вздохом произнес Березин. Князь холодно на него посмотрел.
— Мерзавцы! — сказал он. — Несчастная родина наша… Я не отрицаю и нашей доли вины, — продолжал Горенский, обращаясь преимущественно к Глаше, которая слушала его с восторженным вниманием. — Народная дикость — исторический грех России, в котором мы повинны меньше, чем другие, однако повинны и мы, я этого не отрицаю.
— Виноват, я никакой вины за собой не чувствую, — ответил Никонов. — Я дворца не громил и никого не призывал громить.