Бегство
Шрифт:
— Да, хорошего мало…
— Вы не очень сердитесь, что мы вас сюда привели?
— Нет, что ж сердиться? Неприятно, конечно, смотреть, но… Как вы думаете, можно ли заглянуть в другие комнаты? У меня были ценные вещи… Были и семейные портреты…
— Платон Михайлович сказал, что там живут матросы. Я думаю, лучше не пытаться.
— Господа, в буфете продают водку! Говорят, из погребов Зимнего Дворца, — взволнованно сказал вернувшийся Никонов.
— Это очень возможно, — заметил князь. — В дни пьяных погромов
— Буржуазные предрассудки… Да, может, здесь и не из Дворца, но только водка, понимаете ли? Водка-мамочка! Правда, не пять, а восемьдесят рублей бутылка, что значительно хужее.
— Тащите! — сказал князь, махнув рукой.
— Тащите! — решительно присоединился и Березин.
— Безумцы, подумайте! Восемьдесят рублей бутылка, — слабо возразил Фомин, вернувшийся с тарелкой бутербродов. — Денег у нас теперь у всех, как кот наплакал… С текущих счетов, как вы знаете, выдают по семьсот пятьдесят рублей на душу, — добавил Фомин, у которого вряд ли был где-либо текущий счет.
— Господа, одно слово, но зато очень оригинальное, — сказала, улыбаясь, Муся. — Я знаю, оно вас удивит, оскорбит, возмутит, но вам ничто не поможет! Сегодня за всех и за все плачу я, да!
— Это в самом деле было бы оригинально!
— Какой вздор!
— Гордая англичанка хочет нас унизить!
— Господа, я из этого делаю кабинетский вопрос. Мало того, что я все это затеяла, но сегодня, быть может, наш последний общий выход… А вы все меня достаточно вывозили, кормили и поили, в частности вы, Алексей Андреевич…
— Муся устраивает в танцульке свой мальчишник.
— Именно. Если же вы не согласитесь, то, даю вам слово, я сейчас встаю и ухожу. И меня убьют на улице, и это будет на вашей совести, и мама на вас за мою смерть почти наверное обидится.
— Не считая того, что я без Муси умру с горя, — сказала Сонечка.
— Разве согласиться, граждане и товарищи? — спросил Никонов.
— У вас нет другого выхода.
— C’est le monde renverse! [17] Идет…
17
Свет перевернулся! (фр.)
— Но, уж если унижаться, то, давайте, на ейные стерлинги закажем три бутылки водки, — потребовал Никонов.
— Я согласна.
— А я нет. Посади кого-то за стол, — сказала Глаша. — А потом еще и отвози вас пьяного домой, да? На извозчика теперь и будущих Мусиных стерлингов не хватит.
Водку принесли. Никонов радостно разливал ее по рюмкам.
— Она, мамочка! Смотреть любо.
— Я тоже, каюсь, соскучился…
— Веселие Руси есть пити… Водка
— Ничего. Денатурат как денатурат.
— От этого, говорят, слепнут… Господа, полька кончилась.
— Нет, рожи, рожи каковы!.. Ваше здоровье, товарищи текстильщики.
— За ваше, Григорий Иванович. Это что ж будет, кадриль?
— Похоже на то… На душе веселее стало!..
— Ничего, князь, не тужите. Мы еще у вас здесь потанцуем.
— После основательной чистки.
— Ей-Богу, хорошо играют! «Кума, шен, кума, крест»…
— Григорий Иванович, перестаньте подпевать.
— «Кума, дальше от порога… Кума, чашку разобьешь»… Хочу петь и пою, товарищ Глафира! Кончилось буржуазное засилие!
— Но хоть не так громко.
— «Что ты, что ты, что ты врешь, сам ты чашку разобьешь…» Это моя няня пела, покойница. Товарищи переплетчики, ей-Богу, та маленькая брюнетка, что танцует с матросом, недурна!
— Какая? — переспросила Глафира Генриховна. — Фи, горняшка!
— Герцогини, товарищ Глафира, не по сегодняшнему абонементу танцульки. Все маркизы остались дома… Князь, еще по рюмочке?
— Валяйте.
— Я вас очень люблю, князь… Вот только к политике я бы вас за версту не подпустил.
— Ради Бога, Григорий Иванович, оставьте мою политику в покое. Ваше здоровье…
— Давайте и со мной чокнемся, Григорий Иванович. Вы страшно милый.
— Чокнемся, Мусенька, на прощанье.
— Это он милый? Он очень гадкий, Мусенька, вы его не знаете!
— Он прелесть, Сонечка.
— Сонечка, уважайте мои седины. За ваше здоровье, гражданки.
— Еще бутылочку прикажете, товарищ? — наклоняясь к Никонову, негромко спросил подошедший буфетчик.
— Не много ли будет? — усомнился опять Фомин.
— На семь человек одной бутылки мало, — решительно сказала Муся. — Дайте нам, товарищ, еще бутылку.
— Сию минуту…
— Спасибо, товарищ… Да здравствует свобода! — восторженным голосом сказал Никонов. Буфетчик засмеялся и побежал за водкой. Публика с завистью следила за кутящей компанией.
— Интересно, за кого они нас принимают?
— За советских сановников второго сорта.
— Только этого не хватало!
— Господа, это мне напоминает нашу поездку на острова в день юбилея папы.
— Хорошее было время!
— Какую речь вы тогда произнесли, Алексей Андреевич! — сказала Глафира Генриховна. — Я до сих пор помню каждое слово.
Князь, смущенно улыбнувшись, поспешно взял с тарелки бутерброд из черного с соломой хлеба с крошечным кусочком колбасы.
— Славно мы тогда на островах кутили, товарищ князь, — сказал Никонов. — Впрочем вас с нами тогда не было.
— Да, правда, вас не было. А сегодня кого из тех нет?
— Мосье Клервилля, Вити и Беневоленского.
— Бедный Витя!