Белая церковь
Шрифт:
У Чижикова лицо побелело и вытянулось. Такое неведение было равносильно смещению с должности.
– Погодите минутку. Я сбегаю наверх и выясню.
Едва он вышел, как в дежурку ввалился усатый капрал. Поглазев на обоих полковников, он в конце концов обратился к тому, который сидел поближе:
– Господин полковник, разрешите доложить! Братья Кузьмины доставлены мной с Кавказа и ожидают дальнейших распоряжений.
– Братья Кузьмины?!
– переспросил полковник пехоты.
– В каком они звании?
– Рядовые оба, но прославили себя тем, что изрядно пляшут цыганочку.
–
– А это ничего. Один из них повязывается платочком, надевает юбочку и легко сходит за цыганочку. У них все свое - и платочек и юбочка.
– Но позвольте, - не унимался полковник, - если вглядеться, разве не видно, что это никакая не цыганочка, а переодетый солдат?
– Если вглядеться, оно, конечно, видно, да зачем вглядываться?
– Интересное вы мне дело предлагаете - посмотреть цыганочку, не вглядываясь, однако, в сам предмет!!
Более миролюбивый и потому более склонный к юмору полковник артиллерии спросил:
– Что же, за этими двумя плясунами вы ездили на Кавказ?
– На самый что ни на есть. Шесть недель пути - три туда, три обратно.
– И кому они тут, в Яссах, понадобились?
– В точности не могу доложить, но, говорят, у светлейшего есть одна красавица, обожающая цыганские пляски. Говорят, что ни покажи ей, все не то. И вот, прослышав от штабных лекарей, что на Кавказе есть такие братья Кузьмины, князь отдал приказ немедленно выехать за ними...
А тем временем с верхнего этажа летел по мраморным лестницам штабс-капитан Чижиков. Все уладилось, он продолжал оставаться при своей должности.
– Господа, вот схема размещения солдат, а вот выделенные места для артиллерии. О сигнализации узнаете дополнительно вечером. Слушаю тебя, капрал.
– Господин штаб-капитан! Братья Кузьмины доставлены мной...
– Наконец-то!
– завопил Чижиков.
– Наконец-то! Светлейший уже который раз о них справлялся...
Ровно в десять в переполненную гостями залу под звуки фанфар вошел светлейший. Его встречали как коронованную особу. Гости, выстроившись вдоль стен в два ряда, замерли в глубоком поклоне, а он шел по образовавшемуся проходу, кого-то высматривая своим единственным глазом, но нет, он ошибся, если думал, что та, которую он высматривал, будет дожидаться его в толпе гостей.
Когда он дошел до середины зала, появилась наконец княгиня Долгорукова. Она шла с противоположной стороны. Это была неслыханная наглость - войти уже после хозяина бала, но княгиня была так хороша, так грациозна, светлейшему ее так недоставало, что, даже если бы она с потолка свалилась, он бы все равно ее принял благоговейно на вытянутые руки.
Она медленно шла, одетая на манер греческих богинь - в светло-вишневом хитоне, ниспадавшем свободно с плеч до самого пола. Точеный нос, гордый профиль римлянки, тугой узел черных волос удивительно сочетались с этой вишневой мантией. К тому же сама мантия была в некотором смысле одеянием условным, потому что при движении сквозь боковые разрезы выглядывал дымчатый костюм одалиски.
– Бог ты мой!
– воскликнул светлейший, неисправимый раб женской красоты.
– Поклониться -
Грянул оркестр, и долгожданный праздник вырвался на волю. Более четырехсот музыкантов, находившихся на содержании князя, принялись показывать свое искусство. Венгерские скрипачи, молдавские свирели, еврейские и цыганские оркестры. Бал разворачивался во всю удаль потемкинских загулов. Сверкал хрусталь, блистали мундиры, в гипнотических разбоях упражнялись украшения придворных дам. Добротное сукно мундиров чередовалось с тончайшими восточными шелками, французская речь тут и там спотыкалась о непереводимые русские обороты, белое, розовое, красное шампанское клубилось в бокалах, труппа молодых парижских танцовщиц исполнила на редкость смелый дивертисмент, доведя винную хмель до апогея.
Весь вечер Долгорукова танцевала только со светлейшим. Частые выступления на сцене придворного театра научили ее долго и тонко управлять всеобщим вниманием. Глаза светятся азартом, лихостью, выдумкой. Она только-только разошлась, когда вдруг сама же первая заметила, что грузному, не совсем еще поправившемуся после болезни фельдмаршалу становится все тяжелее и тяжелее выдерживать ее молодой задор.
Славившаяся не только красотой, но и умом, княгиня, улучив минуту в разгар всеобщего веселья, спросила Потемкина громко, на весь зал:
– Князь, не дразните нас нашим же любопытством! Скажите наконец, что там у вас за дверьми из грубо сколоченных досок?
Она любила ошарашивать, или, как тогда говорили, фрапировать гостей. Но и Потемкин был не последним по этому делу мастером. Приняв предложенную игру, он ответил тоже громко, на весь зал:
– Душа моя, за теми дверьми находится то, что вы пожелали увидеть в моем доме, - солдатская землянка в натуральную величину. Одна из тех, в коих проходит жизнь нашего воинства.
– А можно мне одним глазком взглянуть?
– Она ваша!
Княгиня подошла к дверям, посмотрела в щелку.
– Брр, да там страшно и темно. Горит всего одна свечка.
– Что поделаешь, - сказал князь, - в землянках канделябры не вешают, им по уставу там не полагается быть.
– А вдруг мне там станет скучно или страшно?
– не сдавалась княгиня. Я могу туда кого-нибудь с собой пригласить?
– Я полагаю, - сказал светлейший, тяжело дыша от нахлынувших чувств, я полагаю, тот, на кого падет ваш выбор, будет счастливейшим человеком...
– В таком случае, возьмите это счастье себе.
То ли выпитое шампанское подействовало, то ли кровь молодая взыграла, но княгиня решительно дернула створку дверей и скрылась за ними. Бал притих, гости замерли. События разворачивались с неимоверной быстротой. Светлейший подошел к столу, взял бокал с шампанским. Около пятисот гостей молча подняли бокалы, как бы поздравляя главнокомандующего с этой невероятной победой.
Адъютант фельдмаршала Боур, дежуривший в дверях землянки, подал на улицу первый сигнал, и морозная ночь взорвалась мелкой дробью полковых барабанов. Глубоко вздохнув, расправив богатырские плечи, орлиным оком окинув зал с гостями, всю державу, весь мир, гордый и счастливый баловень судьбы отпил несколько глотков вина и направился в землянку.