Белладонна
Шрифт:
При этих словах ее охватил смех, такой неудержимый, что она чуть не задохнулась.
Потом он рассказал о том, что с ними случилось, и ей стало его жаль. Впервые за много лет она почувствовала жалость к мужчине.
Но сначала она жалела их только потому, что знала — они не могут причинить ей боль. Такую, какую причинял Его Светлость. И все члены Клуба.
Потом она долго думала об этих братьях. Они такие же пленники Его Светлости, Маркуса, Морица и Матильды, как она сама. Только они этого еще не поняли.
А может быть, и поняли.
Но они были
Набравшись храбрости, она дала Томазино почитать одну из этих книг. На его лице появилось странное выражение. Он попытался пошутить, и она была готова улыбнуться.
Значит, она все еще способна улыбаться. Она все еще человек.
Она вернется к жизни. В банке лежат деньги. Счет номер 116–614.
Она решила, что Томазино достоин доверия. Ей нечего терять. Если Его Светлость что-нибудь узнает, она понесет самое жестокое наказание. Но придется пойти на риск. Ради детей.
Томазино и Маттео помогут ей. Они близнецы. Когда-нибудь она даст Томазино те крохотные клочки бумаги, которые стали ее дневником, он прочитает их и расскажет брату, что с ней сделали.
Его Светлость и все остальные.
Члены Клуба.
(Примечание от Томазино: на этом дневник кончается.)
Гай отыскивает меня на балконе возле голубой спальни, том самом, где в вечер нашего грандиозного бала он в темноте любовался Белладонной.
Он протягивает мне дневник. Лицо у него серое, как пепел. Я указываю ему на бутылку бурбона, но он отрицательно качает головой. Никакая бутылка на свете не умерит его боль.
Мы долго сидим, ничего не говоря, и прислушиваемся к звукам ночи. Шелестит ветер в листве, беззаботно стрекочут цикады, радостно ухает сова, устремляясь на мышь. В небе перемигиваются звезды. Тонны, и тонны, и тонны, и тонны звезд.
— Хотите сигарету? — спрашиваю я наконец. — Я помню вас еще по клубу, там вы курили. А однажды, если мне не изменяет память, прикурили от зажигалки на ожерелье.
— Память вам не изменяет, — подтверждает Гай. — Но я бросил курить. Мне кажется, ей это не нравится.
— Верно, не нравится. — Я тяжело вздыхаю.
— Можно спросить у вас кое о чем? — говорит Гай.
— Как нам удалось сбежать? Где второй близнец? Почему она не беременела до тех пор?
Гай кивает.
— Мне кажется, она правильно догадалась — все дело в горьком чае, который готовила для нее Матильда. В него добавляли какую-то траву, — говорю я. — Я искал рецепт в книгах о целебных травах. Может быть, капля кедрового масла, может, ладан. Если доктора ничего не знают о таком снадобье, это еще не значит, что от него нет толку. У членов Клуба была масса возможностей испытать и это средство, и многие другие.
— Ох, Томазино. — В его голосе звучит такая мука, что мне кажется, у меня разорвется сердце.
— Гай, когда-нибудь я расскажу вам все
— Да, — медленно отвечает он.
Бедный, милый Гай. Он сгорает от любопытства. Я бы на его месте точно сгорал бы, прочитай я такой дневник.
Мы снова сидим в молчании; у меня затекают ноги. Небо начинает светлеть, над горизонтом загорается розоватая полоска.
— Я вылетаю в Лондон, — говорит Гай. — Как можно скорее.
Я протягиваю ему карточку с контактным телефоном Притча.
— Он ждет вашего звонка, — говорю я. — Он о вас позаботится. Мы безгранично доверяем ему. Может быть, какие-то из имен покажутся вам знакомыми. Или вы даже знаете кого-нибудь из них.
— Я знаю людей, подобных им. — Губы Гая сжимаются в тонкую черточку. — В школе они были задирами и развлекались, причиняя боль всем, кто слабее их. Таким был мой брат Фредерик. С одним отличием — он предпочитал женщинам животных. То есть стрелял в них.
— Где он сейчас? — спрашиваю я, радуясь случаю переменить тему.
— В Кении на него напал носорог. Затоптал насмерть. Меня утешает только одно — что его пришлось похоронить там же. Что он не покоится рядом с моей матерью и сестрой.
— Осмелюсь предположить, негодяй получил по заслугам? — мрачно спрашиваю я.
— После этого я почти поверил в Бога, — с горечью отвечает Гай. — Но не до конца.
— Хотел бы я, чтобы все сложилось по-другому, — с тяжелым сердцем говорю я.
— Понимаю. Теперь она не захочет меня видеть, правда?
— Правда. Но пусть вас утешит то, что меня она тоже вряд ли захочет видеть. Скорее всего, она закроется у себя в комнате на несколько недель. Сюда уже едет Маттео. Он умеет находить с ней общий язык, он всегда утешал ее, когда ей было очень плохо. Но такой, как сейчас, она не была никогда. Это потому…
— Потому что никто больше не читал этого дневника, — подхватывает Гай.
— Да.
— Не знаю, как у нее хватило мужества записать это.
— Я тоже не знаю, — отвечаю я. — Я ее не спрашивал. Она попросила меня переписать все это, чтобы получилось разборчиво, вот и все. Она вела записи на клочках бумаги для акварели, когда все думали, что она рисует. Иногда писала на чистых страницах книги, прячась в ванной, или по ночам. Там, где ее не могли увидеть. Она боялась, что за ней следят. Не все время, но очень часто. Вот почему мы так строго соблюдаем меры безопасности.
— Не нужно передо мной оправдываться. Честное слово, не нужно.
— Гай, мне будет не хватать вас. Почти так же, как мне не хватает мятных джулепов, которые я так искусно смешиваю. — Моя шутка повисает в воздухе. Сейчас не время для шуток.
— Благодарю, Томазино. Мне тоже будет не хватать вас. И я буду скучать по Брайони.
И по Белладонне. Куда больше, чем…
— Найдите их, Гай. Помогите Притчу их найти, — говорю я. Мой голос срывается. Надо пойти прилечь. — Найдите ее ребенка. Найдите этого человека. Мы так близки к цели. Я знаю, очень близки.