Белое танго

Вересов Дмитрий

— А еще громче орать не слабо? Серега, ты б хоть предупредил, блин!

— А че, не вовремя? Я-то думал — пятница, посидим вдвоем…

— Втроем… Да ты морду куриной попой не скручивай. Марина у меня.

— Что еще за Марина такая? — Вопрос прозвучал не без интереса.

— Пойдем познакомлю. Сапоги только разуй…

…Некоторые из этих песен Марина припоминала-в студенческие времена их пели у костра на картошке, на тех немногочисленных вечеринках, куда ее приглашали. Кое-что слышала потом на стареньком магнитофоне, который в качестве приданого

притащил из родительского дома ее бывший Жолнерович. Другие песни были ей незнакомы — тревожные, с надрывным подтекстом, с не вполне понятными реалиями, географическими и военными. Горы, песок, кровь… Захмелевшая и завороженная, Марина слушала с каким-то неясным томлением, в глазах ее появился блеск.

Играл Серега Павлов бесхитростно, на трех аккордах, и не всегда попадал голосом в мелодию, но это не имело ровным счетом никакого значения. И дело было не только в опьянении, хотя Ладина бутылка давно уже опустела, да и в принесенной Серегой литровке оставалась едва ли половина. Было в этом не по годам взрослом мужике что-то необъяснимо притягательное и одновременно пугающее.

Этот теплый, подсасывающий страшок вселяло в Марину не грубоватое открытое лицо с удлиненным подбородком, увенчанное жесткой щеткой африканских кудряшек, которые так хотелось погладить, а взгляд, иногда проступающий на этом лице — какой-то колючий, безжалостный, волчий…

Лада тихо подпевала, но больше молчала, курила одну за другой, отвернув лицо к окну.

— В бой идут сегодня дембеля… — допел Серега, как-то странно всхрапнул и, решительно отставив гитару к стене, налил себе полстакана.

— Я сейчас, — чужим голосом произнесла Лада и вышла.

— Что это она? — недоуменно спросила Марина.

— Так, — коротко бросил Серега и замолчал. Преодолевая робость, Марина задала давно одолевавший ее вопрос:

— А почему ты, когда вошел, ее «товарищ прапорщик» назвал?

— Она и есть прапорщик, — тихо ответил Серега. — Контрактница.

— А мне сказала, что тренером в спортшколе работает.

— Верно. Скоро год.

— А раньше?

— А раньше Афган, — помолчав, сказал Серега. — Команда «пятьсот». Слыхала про такую?

— Нет.

— И правильно. Про нас особенно не распространяются… А, хрен с ним, я-то подписки не давал… В общем, есть такие команды при разведотделах. «Пятьсот» называются, потому что пятьсот километров за линией фронта. Ну, это условно. В общем, в глубоких тылах противника.

— Что, и она?..

— Да. Меня-то к «горным тиграм» уже годком прикомандировали, сержантом.

Ладка тогда уже не первый год там работала, я так понимаю, еще до Афгана.

Никарагуа, Ангола. Где полыхнет — там и «тигры». Ну, скажу тебе, асы! Любого бугая голыми руками…

— Неужели и Лада?..

— А то? Думаешь, ее по горячим точкам загорать возили под пальмами? Ты вон удивлялась, как это она одна против троих сегодня поперла, а меня больше удивляет, что эти твари вообще живые ушли. Видела бы ты, что от того кишлака осталось, где Славку положили.

— Славку?

— Мужа. Майора Чарусова.

Глупо — как все на войне. Шли на двух бэтээрах через поселение, якобы мирное. Так по первой машине из окошка фаустпатроном самодельным жахнули. В секунду полыхнуло. А Ладка все это из второй видела. Тут же трех уцелевших ореликов подняла — и показали класс… Была деревня — и нет ее. Командование, ети его, долго потом репу чесало — то ли к награде, то ли под трибунал пускать. Сошлись на среднем, комиссовали на хер, от греха… А у бабы просто крыша съехала, еще бы, когда любимого на твоих глазах… Знаешь, а давай посмотрим…

Серега взял Марину за руку, стянул с табуретки, повел в комнату. Лада лежала на диване, заложив руки за голову и устремив взгляд в потолок.

— Лад, — с неожиданной робостью проговорил Серега. — Можно мы с Маришей альбом посмотрим? Ну тот, где Славка?..

— Смотрите, коль охота, — безучастно отозвалась Лада. — А я пойду еще вмажу. Захотите — присоединяйтесь.

Она пружинисто поднялась и в дверях бросила через плечо:

— Хули ты, сержант, языком метешь, что по-мелом.

Серега вздрогнул, и это не укрылось от внимания Марины.

— И что я там забыла, у дяди твоего? — с усмешкой спросила Лада.

Они сидели на той же чистенькой кухне спустя ровно неделю после столь бурного знакомства и пили кофе.

— Ой, давай сходим, а? Тебе интересно будет, уверяю. Ты такого еще не видела.

— Знаешь, Маринка, мало найдется такого, чего бы я не видела. — Лада вздохнула.

Марина набрала в легкие воздуха, намереваясь, видимо, сказать что-то для себя важное, но так и не решилась, повторила:

— Такого точно не видела. Считай, что со мной в музей сходила. Или в кино… Лада прищурилась.

— Что-то ты больно активно просишь. Колись давай.

— Я… ну, в общем, дядя — человек пожилой, нездоровый. Мне там очень тяжело… Не знаю, как объяснить. Увидишь, сама все поймешь. А я обязана заходить туда каждый день…

— Что значит «обязана»?

Марина замялась, невпопад отхлебнула кофе, закашлялась. Лада выжидательно смотрела на нее.

— Да я… Кроме меня родственников нет. Нужно приходить, уколы делать, готовить, убирать… А по субботам еще и стол готовить, гостей обслуживать. Это у него журфикс называется. Коллекционеры приходят, продавцы, покупатели.

— Ну и пусть себе приходят. Ты-то при чем?

— Понимаешь, он… ну со странностями, что ли. Еще когда тетя была жива…

А теперь совсем того… Везде грабители мерещатся, убийцы. Даже врач из поликлиники, техники жэковские — только в моем присутствии. Приходится подгадывать, с работы отпрашиваться. А уж на журфиксы… Есть такой Панов, профессор искусствоведения, и еще Секретаренко, он произведениями искусства торгует. Дядя обоих знает лет тридцать. Так вот, они к нему людей приводят, больше он никому не доверяет… Только он и им не доверяет, поэтому эти журфиксы без меня не проводят. Я когда зимой в гриппе валялась, так дядя меня по телефону чуть не съел.