Белые против красных
Шрифт:
Кто же были представители крупной денежной буржуазии, которые, боясь себя скомпрометировать и держась в стороне от "Республиканского центра", все же его субсидировали?
Среди них оказались имена, широко известные в русских деловых кругах; А. И. Путилов (Русско-азиатский банк), А. Липский и В. В. Тарновский (Сибирский банк), А. И. Вышнеградский (Международный банк), К. В. Николаевский, Н. П. Финисов и другие.
Контора "Республиканского центра"помещалась в большом особняке в Петрограде на Невском проспекте, 104, где также находились правления разных банков, страховых и коммерческих обществ, в которых Липский, Николаевский и Финисов состояли директорами.
В начале мая, сложив с себя обязанности военного министра Временного правительства,
Одно время "Республиканский центр"обхаживал адмирала Колчака, стараясь поставить его во главе движения. В принципе сочувствуя его целям, адмирал тем не менее остался в стороне, так как пробыл в Петрограде лишь короткий срок: вскоре после своего ухода с поста командующего Черноморским флотом он был командирован в Америку.
Но с момента, как генерал Корнилов вступил в Верховное командование, поиски будущего диктатора прекратились.
Занятый множеством чисто военных вопросов и грандиозной проблемой удержать фронт от окончательного развала, генерал Корнилов, очутившись в непривычном для себя деле конспирации, доверил его своему окружению. А окружение это оказалось гибельным для всего движения, которое Корнилов решился возглавить. И здесь мы опять обратимся за справкой к генералу Деникину.
"Наиболее странным и необъяснимым,-писал он,-является то влияние, которое имели на ход событий окружавшие Корнилова (малоизвестные и не внушавшие доверия) политические деятели в лице Завойко (прапорщик, ординарец Корнилова), Филоненко, Аладьина, Добрынского и т. д. ...Появление всех их вокруг Корнилова внесло элемент некоторого авантюризма и несерьезности, отражавшихся на всем движении, связанном с его именем. Один из членов Временного правительства говорил мне, что когда 27 (августа) на заседании правительства был прочитан список министров с именами Филоненко, Аладьина, Завойко, то даже у лиц, искренне расположенных к Корнилову, опустились руки. Стоит прочесть повествование Владимира Львова, изображающего сцены и разговоры за кулисами корниловского выступления, и если даже одну половину отнести на долю своеобразного восприятия автора, то другая в достаточной степени рисует хлестаковщину и легкомыслие "политического окружения".
...Корнилов плохо разбирался в людях. Но это не все. Однажды впоследствии на мой вопрос по поводу бывшего своего окружения он ответил: "У меня никого не было. Этих людей я знал очень мало. Но они по крайней мере хотели и не боялись работать".
И при этом оценивали свою работу не меньше как министерскими портфелями. С большою легкостью Филоненко брал на себя внешние сношения русского государства и только после решительного протеста генерала Лукомского согласился на портфель внутренних дел. Без колебаний Завойко принимал бремя русских финансов.
У Корнилова действительно никого не было. Все те общественные и политические деятели, которые если не вдохновляли, то во всяком случае всецело
Что касается Савинкова, то Корнилов никогда в точности не знал, кому Савинков собирается "воткнуть нож в спину" - ему или Керенскому".
Если правая сторона корниловского окружения пестрила именами никому не известных мелких и ничтожных людей, то на левой стороне, кроме беспринципного комиссара при Ставке Филоненко, выдвигалась стоявшая на голову выше других таинственная и незаурядная фигура Бориса Викторовича Савинкова.
Более, чем другие, этот врожденный конспиратор сыграл дейстствительно роковую роль в том, что случилось.
О Савинкове много писалось, но до сих пор никто не разобрал в полном объеме сложной жизни, психологии, характера и замыслов этого странного человека. Любопытную запись о нем оставил Черчилль в своей книге "Great Contemporaries".
Черчилль познакомился с Савинковым в 1919 году в Лондоне. Эта встреча произвела на него очень сильное впечатление. Романтик в душе, с несомненной жилкой авантюриста, но в лучшем и возвышенном смысле этого понятия, Черчилль подсознательно увлекался Савинковым, который, по-видимому, напоминал ему героя древних английских баллад - Робин Гуда, народного борца с произволом и деспотизмом.
"Вся жизнь Савинкова, - писал Черчилль, - прошла в конспирации. Без религии, как ее учит церковь; без морали, как ее предписывают люди; без дома и страны; без друзей, без страха; охотник и преследуемый; непреклонный, непобедимый, один..." Фраза Черчилля с особенной меткостью подчеркнула суть дела: "Он был необычайным явлением - террорист с умеренными целями". И действительно, в целях Савинкова не было и намека на утопию. То, чего он добивался динамитом, убийством и кровью, сводилось в конце концов к скромным требованиям свободы и терпимости в той форме, в которой они существовали на Западе. Любопытен также разговор его с Ллойд Джорджем, тогдашним главой британского правительства. Свидание это устроил Черчилль. "В беседе с Савинковым, -рассказывал он, - Ллойд Джордж развивал теорию, что революции, как болезни, проходят через известные фазы, что худшее в России уже позади (это в самый разгар ужасов гражданской войны!) и что после очередных конвульсий появится более сносный политический строй.
– Господин председатель Совета Министров, - ответил Савинков, - позвольте мне заметить, что после падения Римской империи наступило мрачное средневековье".
Этот ответ очень типичен для Савинкова: уже к началу июля 1917 года он глубоко разочаровался в ходе русской революции.
Не менее интересные страницы посвятил Савинкову - особенно в связи с делом Корнилова - профессор Федор Августович Степун во втором томе своих воспоминаний "Бывшее и несбывшееся".
(Ф. А. Степун, окончив Гейдельбергский университет, занимался в России академической работой в области философии. Отбыв в свое время воинскую повинность и выйдя в запас в чине прапорщика, он был призван в армию с начала первой мировой войны и служил в одной из сибирских артиллерийских бригад на Юго-Западном фронте. После революции на том же фронте он начал работать с Савинковым. С ним перебрался в Петроград, где под начальством того же Савинкова занимал ответственный пост начальника политического отделения Военного министерства).
Федор Степун писал о Савинкове, что "ни демократа в русском смысле этого слова, ни народника, ни тем более партийного социалиста я... никогда в нем не замечал. Впоследствии же окончательно убедился в том, что ко времени нашей встречи он был скорее фашистом типа Пилсудского, чем русским социалистом-народником".
На Керенского Савинков смотрел с недоумением. Называл его "самовлюбленным жен-премьером от революции". С нескрываемым отвращением рассказывал он Ф. А. Степуну, как летом 1917 года Керенский показывал "представителям западноевропейских демократий" одну из резиденций бывшего императора и во время разговора со своими гостями небрежно теребил пуговицу царского мундира.