Белые против красных
Шрифт:
Какие же могли оставаться сомнения у Корнилова после переговоров с Савинковым, со Львовым, и с самим Керенским, который всего несколько часов назад обещал по прямому проводу приехать в Могилев, сказав на прощание: "До свидания, скоро увидимся"?
И не удивительно, что телеграмма Керенского генералу Корнилову, отстранявшая его от должности Верховного Главнокомандующего, ошеломила Ставку.
А когда до Ставки дошли воззвания, приказы и прокламации Керенского, то сомнения в искренности главы правительства сменились уверенностью, что разговоры Львова и обещание Керенского приехать в Могилев были ни чем иным, как провокацией. И на резкие и незаслуженные обвинения в вероломстве,
Говорить о примирении не приходилось. Трещина между правительством и Ставкой превратилась в непроходимую пропасть.
Заговор с полной возможностью сговора благодаря ряду случайностей вылился в открытое вооруженное выступление против правительства. Но движение генерала Корнилова не преследовало реставрационных целей. Устранив просчеты февральской революции, оно искренне хотело закрепить ее положительные достижения.
Лучше других знал об этом Савинков. А потому бессовестным лицемерием звучала его прокламация от 28 августа:
"Граждане, в грозный для отечества час, когда противник прорвал наш фронт и пала Рига, генерал Корнилов поднял мятеж против Временного правительства и революции и стал в ряды ее врагов... Со всяким, посягающим на завоевания революции, кто бы он ни был, будет поступлено, как с изменником".
Как мог он назвать "изменником"Корнилова, которого и после смерти генерала он продолжал считать человеком безупречно честным и любящим Россию, "как немногие ее любят"? И с подчеркнутым уважением к Корнилову писать о нем, что он "имел высокую честь знать его лично"и "целиком разделял корниловскую программу"?
Эти непостижимые противоречия Савинков унес с собой в могилу.
По мере приближения к столице корниловские войска с невероятной быстротой морально разлагались и таяли.
Все солдатские комитеты, Советы, железнодорожники, рабочие, и главным образом большевики, поняв опасность, грозившую им в случае успеха Корнилова, набросились на солдат 3-го конного корпуса не с оружием в руках, а с пропагандой и прокламациями: Корнилов идет с помещиками и капиталистами, чтобы вернуть царя, чтобы закабалить крестьян и рабочих.
Своей простотой пропаганда, направленная против Корнилова, становилась сразу понятной даже малограмотному солдату.
Даже горцев Дикой дивизии, почти не говоривших по-русски, встретили распропагандированные представители Мусульманского съезда. На местных наречиях народностей Кавказа они разложили их воинский дух в два счета.
А генерал Крымов, на энергию и твердость которого возлагалось столько надежд, затягивал отъезд из Ставки к своим войскам, разбросанным на огромном пространстве вдоль железнодорожных путей к Петрограду.
В нем произошла большая перемена. По-видимому, Крымова беспокоило влияние на генерала Корнилова всех штатских и полуштатских людей, облепивших Ставку.
"Конечно, - говорил он одному из своих друзей, - надо идти до конца. Я отдаю делу свою голову. Но 90 процентов за неудачу. Мне необходимо ехать к корпусу, но я боюсь, что, когда я оставлю Могилев, здесь начнут творить несообразное..."
Пессимизм не покидал Крымова и по приезде его в войска. Поняв безнадежность дела, отрезанный от Корнилова, он принял предложение одного из знакомых офицеров, посланного к нему Керенским, приехать в Петроград
На вопрос своего начальника штаба, генерала Лукомского, Корнилов ответил коротко: "Я письмо порвал. Ничего особенного он не пишет. Одно ясно и верно это то, что он застрелился сам, а никто его не убивал".
Выступление генерала Корнилова вызвало панику в кругах, близких к Петроградскому Совету, и среди некоторых приближенных Керенского. Мыль о Дикой дивизии не давала им покоя. Пока ведутся переговоры, думали они, черкесы, ингуши и осетины начнут резать кого попало. Более робкие элементы выправляли себе заграничные паспорта и готовы были бежать без оглядки через границу с Финляндией.
Корнилов остался в одиночестве. Не отвернулись от него лишь верные ему генералы и офицеры. Многие из них, как и Корнилов, подверглись тогда аресту и заключению.
В желании отгородиться от генерала Корнилова особенно отличился комиссар при Ставке штабс-капитан Максимилиан Максимилианович Филоненко.
Правый эсер, близкий сотрудник Савинкова, он сочувствовал программе Корнилова и даже выговорил себе важный пост в правительстве, которое должно было возникнуть после ликвидации большевиков и Петроградского Совета. И тут, когда грянул гром, он - представитель Временного правительства при Ставке увидел себя в незавидном положении. Чтобы выйти сухим из воды, Филоненко просил себя арестовать... В Ставке его просьбу исполнили, фиктивно взяв с него устное обязательство не выезжать из Могилева. Это благоприятное для Филоненко обстоятельство дало ему возможность через две недели в беседе с журналистами сказать, что открытое неповиновение генерала Корнилова началось именно с того момента, когда он арестовал комиссара Временного правительства. Моральный облик Филоненко особенно ярко проявил в конце этой беседы. "Я люблю и уважаю генерала Корнилова, - говорил он, - но его нужно расстрелять, и я сниму шляпу перед его могилой".
Много лет спустя имя Филоненко снова появилось в газетах, но на этот раз он выступал в роли французского адвоката, защитника Надежды Плевицкой, которую парижский суд приговорил к 20 годам тюремного заключения и каторжных работ за участие в похищении большевистскими агентами в Париже генерала Миллера.
Сперва всех арестованных поместили в могилевской гостинице "Метрополь", а 11 сентября ночью их перевезли за пятьдесят верст от Ставки в Быхов.
Во время сидения в гостинице "Метрополь"к генералу Лукомскому пришел только что произведенный в генерал-майоры брат жены А. Ф. Керенского - В. Л. Барановский. Одно время он был начальником штаба у Лукомского, когда тот командовал дивизией.
На сухой вопрос Лукомского: "Что можете сказать?", Барановский ответил: "Только то, что уже сказано генералом Корниловым то есть что все произошло вследствие провокации Керенского".
В наступившей смуте Ленин сразу увидел исключительный случай, открывающий перед ним неограниченные возможности. Ленин скрывался тогда в Финляндии.
В его письме от 30 августа в Центральный Комитет партии большевиков с поразительной ясностью бросается в глаза то огромное дарование, которым он обладал в области революционной стратегии и тактики.