Бен-Гур
Шрифт:
Новый взрыв смеха искусно скрыл острый взгляд, брошенный на еврейку, и далее:
— Царь близко.
Эсфирь смотрела в невинном удивлении.
— Назорей, — продолжала Ира, — тот, о ком так много говорил твой отец, для которого так долго трудится Бен-Гур, — голос ее упал на несколько тонов ниже, — Назорей будет здесь завтра, а Бен-Гур этим вечером.
Несмотря на героические попытки, Эсфири не удалось сохранить невозмутимость: глаза ее опустились, предательница-кровь бросилась к щекам и лбу, и она не заметила торжествующей улыбки, промелькнувшей на лице египтянки.
— Смотри, вот
Она достала свиток из-за пояса.
— Порадуйся со мной, подружка! Он будет сегодня вечером! На Тибре есть дом, принадлежащий сейчас императору, он обещал его мне, а быть хозяйкой там, значит…
Донесшийся с улицы звук быстрых шагов перебил ее речь, и она легла на парапет, выглядывая. Выпрямившись, торжествующе вскинула руки.
— Благословенна будь, Исида! Он, Бен-Гур! Появиться, когда я думаю о нем! Нет богов на небе, если это не добрый знак. Обними меня, Эсфирь, и поцелуй!
Еврейка подняла голову. Над каждой ее щекой зажглось по огню, глаза вспыхивали светом, более близким к ярости, чем что-либо, порождавшееся прежде ее натурой. Ее чувствами пренебрегали слишком грубо. Мало того, что ей не дозволены даже робкие мечты о любимом человеке, она еще должна выслушивать, как хвастливая соперница делится успехами и блестящими обещаниями. О ней, слуге слуги, даже не вспомнили, а другая может показать письмо, предоставляя вообразить, чем оно дышит.
— Ты так любишь его, или очень хочешь в Рим?
Египтянка отступила на шаг, затем приблизила надменную голову к самому лицу спросившей.
— Кто он тебе, дочь Симонида?
Эсфирь, вся дрожа, начала:
— Мой…
Мысль, быстрая, как молния, остановила второе слово, девушка побледнела и ответила:
— Мой отец — его друг.
Ира рассмеялась беззаботнее, чем прежде.
— И не более того? Ах, можешь оставить себе свои поцелуи. Ты как раз напомнила мне, что здесь, в Иудее, меня ждут другие, более ценные, — она повернулась, бросив через плечо: — И я иду получать их. Мир тебе.
Эсфирь дождалась, пока та спустится по лестнице, потом закрыла лицо руками, сквозь пальцы потекли слезы — слезы стыда и задыхающейся страсти. И усиливая такой странный для ее ровной натуры приступ, с новым значением злой силы вспомнились слова отца: «Твоя любовь не осталась бы безответной, держи я то, что имел, крепко, как мог бы».
Все звезды успели зажечься над городом и темной стеной гор, прежде чем она овладела собой настолько, чтобы вернуться в летний дом и молча занять обычное место рядом с отцом, смиренно ожидая его желаний. Такому долгу была отдана ее молодость, если не вся жизнь. И скажем правду: теперь, когда боль прошла, она возвращалась к своему долгу без неохоты.
ГЛАВА II
Бен-Гур рассказывает о Назорее
Примерно через час после сцены на крыше Балтазар и Симонид, — последний, сопровождаемый Эсфирью, встретились в большом зале дворца, и во время их беседы вошли Бен-Гур с Ирой.
Молодой еврей подошел сначала к Балтазару и обменялся приветствиями с ним, затем хотел обратиться к Симониду, но замолчал, увидев Эсфирь.
Нечасто встречаются сердца, достаточно просторные, чтобы вмещать более одной пожирающей страсти, пока она пылает, другие если и могут жить, то лишь
Он молчал, удивленный женской красотой Эсфири, и пока стоял, глядя на нее, тихий голос напоминал о нарушенных клятвах и невыполненном долге, он почти вернулся к себе прежнему.
Так продолжалось мгновение, потом он подошел и сказал:
— Мир тебе, милая Эсфирь. Мир и тебе, Симонид, да пребудет с тобой благословение Господа, хотя бы только за то, что ты стал добрым отцом лишенному отца.
Эсфирь слушала, опустив голову. Симонид отвечал:
— Я повторяю приветствие доброго Балтазара, сын Гура: добро пожаловать в отчий дом! Садись и расскажи нам о своих путешествиях, о своих трудах и о чудесном Назорее — кто он и что? Садись, прошу тебя, здесь, между нами, чтобы все слышали тебя.
Эсфирь быстро отошла и принесла мягкий табурет.
— Благодарю тебя, — сказал Бен-Гур с чувством.
После недолгого разговора о разном он произнес:
— Я пришел рассказать вам о Назорее.
Симонид и Балтазар превратились в слух.
— Много дней я следовал за ним, внимательный, как только может быть человек, ждавший, как я. Я видел его во всех обстоятельствах, испытывающих натуру, и будучи уверен, что он — человек, как мы, я не менее уверен, что он и нечто большее.
— Что же? — спросил Симонид.
— Я расскажу вам…
Кто-то вошел в комнату. Бен-Гур обернулся и вскочил, раскрыв объятия.
— Амра! Милая старая Амра! — воскликнул он.
Рабыня вышла вперед, и все, глядя на сияющее радостью лицо, подумали, какое оно темное и морщинистое. Она опустилась на колени, обнимая ноги хозяина, и ему не сразу удалось убрать грубые волосы с ее лица, чтобы поцеловать, спрашивая:
— Добрая Амра, слышала ты что-нибудь о них? Хоть слово? Хоть намек?
Она разрыдалась.
— Такова Божья воля, — сказал он скорбно, и все поняли, что он не надеется более найти семью. Он не хотел показывать стоявших в глазах слез.
Когда же снова смог говорить, сел и сказал:
— Сядь рядом со мной, Амра, — здесь. Нет? Ну тогда у ног, потому что мне нужно многое сказать друзьям о чудесном человеке, пришедшем в мир.
Но она отошла и опустилась на пол у стены, обхватив руками колени, счастливая, что видит его. Тогда Бен-Гур, поклонившись старикам, начал снова:
— Боюсь отвечать на вопрос о Назорее, не рассказав вам сначала хоть части совершенного им у меня на глазах, и тем более хочу сделать это, потому что завтра он придет в город и будет в Храме, который называет домом своего отца, где объявит себя. Так что прав ли ты, о Балтазар, или ты, Симонид, — мы и Израиль узнаем это завтра.