Бен-Гур
Шрифт:
Балтазар сложил дрожащие руки и спросил:
— Куда мне идти, чтобы увидеть его?
— Там будет давка. Лучше, думаю, всем вам подняться на крышу Притвора Соломонова.
— Ты сможешь пойти с нами?
— Нет, — сказал Бен-Гур, — друзьям, вероятно, понадобится, чтобы я был с ними в процессии.
— В процессии! — воскликнул Симонид. — Он путешествует как государь?
— С ним двенадцать человек: рыбаки, пахари, один мытарь — все из самых низких сословий, он идет пешком, не обращая внимания на ветер, холод, дождь или солнце. Глядя на них, останавливавшихся на ночлег при дороге, чтобы поесть хлеба и уснуть
— Вы проницательные люди, — продолжал Бен-Гур, помолчав. — Вы знаете, что все мы — создания собственных побуждений, и что едва ли не закон нашей натуры — проводить жизнь в стремлении к неким целям. Обращаясь к этому закону как признаку, по которому мы узнаем себя, что скажете вы о человеке, который мог бы стать богатым, превращая камни под ногами в золото, но выбирает бедность?
— Греки назвали бы его философом, — сказала Ира.
— Нет, дочь, — сказал Балтазар, — философы никогда не обладали властью совершать подобное.
— Откуда вы знаете, что этот человек обладает?
Бен-Гур быстро ответил:
— Я видел, как он превратил воду в вино.
— Очень странно, — сказал Симонид, — очень странно, но не столь странно для меня, как то, что он предпочел бедность, когда мог быть богат. Он беден?
— Он не обладает ничем и не завидует обладающим. Он сожалеет о богатых. Но что вы сказали бы о человеке, умножившем семь хлебов и две рыбы — все свои запасы — так, что хватило накормить пять тысяч человек, и остались переполненные корзины? Я видел, как Назорей сделал это.
— Ты видел это? — воскликнул Симонид.
— Да, и ел от хлебов и рыб.
— Но были и большие чудеса, — продолжал Бен-Гур. — Что сказали бы вы о человеке, обладающем такой целительной силой, что, коснувшись края его одежды, больной исцеляется, и даже если позовет его издалека? Этому я тоже был свидетелем, и не однажды, а много раз. Когда мы выходили из Иерихона, двое слепых при дороге позвали Назорея, и он коснулся их глаз, и они прозрели. Так принесли к нему расслабленного, и он сказал только: «Иди в дом твой», и человек пошел. Что скажете вы об этом?
Купец не знал, что ответить.
— Думаете — я слышал и такое, — что это ловкие фокусы?
Тогда я расскажу о вещах более великих, которые видел собственными глазами. Представьте сначала проклятых Богом, не знающих иного успокоения, кроме смерти, — прокаженных.
При этих словах Амра уронила руки и подалась вперед.
— Что сказали бы вы, — речь Бен-Гура становилась все торжественнее, — что сказали бы вы, увидев то, о чем хочу рассказать сейчас? Однажды в Галилее — это случилось при мне — к Назорею подошел прокаженный и сказал: «Господи! если хочешь, можешь меня очистить». Он услышал призыв и коснулся отверженного рукой, говоря: «Хочу, очистись», и тотчас человек этот стал здоров, как все мы, видевшие исцеление, а нас было множество.
Амра встала и костлявыми пальцами убрала волосы с глаз.
Бедняжка давно уже жила не умом, а сердцем, и сейчас боялась не понять или пропустить хоть слово.
— И еще, — продолжал Бен-Гур, — десять прокаженных подошли к нему однажды и, упав к его ногам,
— И они очистились?
— Да. По пути хворь оставила их, так что лишь скверные одежды напоминали нам о прежнем.
— Такого не слышали прежде во всем Израиле! — тихо произнес Симонид.
И пока он говорил, Амра бесшумно вышла, не замеченная никем.
— Мысли, родившиеся при виде этих чудес, я предоставляю вообразить вам самим, — сказал Бен-Гур, — но с моими сомнениями еще не было покончено. Вы знаете, народ в Галилее порывистый и нетерпеливый, после долгих лет ожидания мечи жгут им руки. «Он медлит объявить о себе, заставим его», — кричали они мне. А я и сам поддавался нетерпению. Если он должен стать царем, то почему не сейчас? Легионы готовы. И вот однажды, когда он учил у моря, мы решили короновать его хоть силой, но он исчез, и увидели его уже только в лодке, удаляющейся от берега. Добрый Симонид, желания, доводящие до безумия других, — богатство, власть и даже царствование, предложенное с любовью великим народом, — не трогают его вовсе. Что скажешь ты?
Подбородок купца лежал на груди, подняв голову, он ответил решительно:
— Господь жив, и живы слова пророков. Время еще не созрело, пусть завтрашний день принесет ответ.
— Быть по сему, — улыбаясь, сказал Балтазар.
И Бен-Гур повторил:
— Быть по сему, — а затем продолжал: — Но я не закончил. От этих деяний, не столь великих, чтобы убедить не видевших, позвольте перейти к таким, вершить которые от начала мира было не в силах человеческих. Скажите, слышал ли кто из вас, чтобы человек отнял у Смерти то, что Смерть забрала себе? Возвращал ли кто дыхание утраченной жизни? Кто, если не…
— Бог! — сказал Балтазар.
Бен-Гур поклонился.
— О мудрый египтянин! Я не могу отказаться от имени, названного тобой. Что сказали бы вы, увидев, как я, человека, немногими словами разбудившего того, над кем поработала Смерть? Это было в Наине. Мы собирались войти в ворота, когда вынесли умершего. Назорей остановился, пропуская процессию. Там была плачущая женщина. Он говорил с ней, потом прикоснулся к одру и сказал лежащему на нем, одетому для погребения: «Юноша! Тебе говорю, встань!» Мертвый, поднявшись, сел и стал говорить.
— Бог лишь так велик, — сказал Балтазар Симониду.
— Заметьте, — продолжал Бен-Гур, — я рассказываю лишь то, чему был свидетелем вместе с множеством других людей. По дороге сюда я видел деяние, еще более могущественное. В Вифании был человек по имени Лазарь, который умер и был похоронен, и после того, как он пролежал в могиле четыре дня, придавленный большим камнем, Назорей явился в том месте. Откатив камень, мы увидели человека, спеленатого и уже смердящего. Много народу стояло рядом, и все мы слышали, как Назорей громко сказал: «Лазарь! Иди вон». И когда сняли платок с лица воскрешенного, то увидели, что кровь побежала по жилам, и он стал таким же, как до болезни, унесшей его. Он жив до сих пор, его видят и разговаривают с ним. Можете пойти и посмотреть на него завтра. И теперь, когда ничто необходимое не скрыто более от вас, я задаю вопрос, ради которого пришел, вопрос Симонида: «Что, большее, чем человек, есть Назорей?»