Бен-Гур
Шрифт:
— Только что.
Смотритель улыбнулся.
— «Пришлец, поселившийся у вас, да будет для вас то же, что туземец ваш; люби его, как себя». Не так ли говорит закон, равви?
Иосиф молчал.
— Если таков закон, могу ли я сказать пришедшим уже давно: «Идите своей дорогой; пришел другой, кто займет ваше место»?
Иосиф по-прежнему не отвечал.
— А если я скажу так, кому будет принадлежать освободившееся место? Смотри, сколько их, ждущих. Многие пришли сюда еще до полудня.
— Кто все эти люди? — спросил Иосиф, оборачиваясь к толпе. — И почему все они собрались здесь?
— Та же причина, что, наверное,
Но Иосиф настаивал.
— Двор велик, — сказал он.
— Да, но завален грузом: рулоны шелка, тюки пряностей и всевозможные товары.
На мгновение лицо просителя утратило свою твердость, и глаза его опустились. С неожиданной теплотой в голосе он сказал:
— Я беспокоюсь не о себе. Со мной жена, а ночь будет холодной — холоднее, чем в Назарете. Ей нельзя оставаться под открытым небом. Не найдется ли свободной комнаты в городе?
— Эти люди, — смотритель махнул рукой в сторону толпы, уже побывали в городе и говорят, что там все занято.
Снова Иосиф изучал землю под ногами, как будто говоря самому себе: «Она так молода! Если я сделаю постель на склоне, мороз убьет ее».
Снова он обратился к смотрителю.
— Может быть, ты знаешь ее родителей, Иоахима и Анну, они из Вифлеема и, как и я, происходят от Давида.
— Да, я знаю их. Это были хорошие люди. Я был тогда еще мальчиком.
На этот раз смотритель опустил глаза, задумавшись о чем-то. Вдруг он поднял голову.
— Комнаты у меня нет, — сказал он, — но и отказать тебе я не могу. Равви, я сделаю все, что в моих силах. Сколько вас?
Иосиф, подумав, ответил:
— Моя жена и друг с семьей из Бес-Дагона — это небольшой город близ Иоффы; всего нас шестеро.
— Хорошо. Вы не будете ночевать под открытым небом. Скорее веди своих, ибо когда солнце скроется за горой, ночь, как ты знаешь, наступит очень быстро.
— Да пребудет с тобой благословение бездомного странника.
С этими словами повеселевший назаретянин отправился к Марии и человеку из Бес-Дагона. Вскоре последний привел свою семью — женщин на ослах. Жена его выглядела настоящей хозяйкой очага, а дочери были воплощением юности; смотритель же сразу определил в них представителей самого смиренного класса.
— Вот та, о которой я говорил, — сказал назаретянин, — а это — наши друзья.
Покрывало Марии было поднято.
— Синие глаза и золотые волосы, — пробормотал смотритель, — так выглядел молодой царь, когда пришел петь перед Саулом.
Затем он взял повод из рук Иосифа и сказал Марии:
— Мир тебе, о дочь Давида! — а затем остальным: — Мир вам всем! — и Иосифу: — Иди за мной, равви!
Они проследовали по широкому мощеному камнем проходу и оказались во дворе караван-сарая. Пробрались между горами поклажи, а затем через проход, подобный первому, в загон для скота, наполненный стреноженными верблюдами, лошадьми и ослами, а также усталыми погонщиками, спящими или молча охраняющими своих подопечных. Прибывшие продвигались по склону медленно, ибо бессловесные твари, на которых ехали женщины, имели собственное представление о нужной скорости. Наконец они свернули к серому известковому утесу.
— Мы идем к пещере, — лаконически заметил Иосиф.
Проводник молча подождал,
— Пещера, к которой мы идем, — сказал он только для нее, — та самая, что давала убежище твоему предку Давиду. Из долины под нами и от колодца в конце долины он пригонял сюда на ночь свое стадо, а после, когда стал царем, возвращался в старый дом, чтобы отдохнуть и набраться сил, приводя огромные стада. Здесь те же ясли, что были в его дни. Лучше устроить постель на полу, где спал он, чем во дворе или у дороги. А вот и дом перед пещерой!
Не следует принимать эту речь за извинения скромности приюта. Извинения не требовались. Гости были простыми людьми, привыкшими к скромной жизни, а для еврея тех времен пещера была привычным жилищем и по собственному его опыту, и по тому, что он слышал по субботам в синагогах. Какая большая часть еврейской истории, сколько волнующих событий произошло в пещерах! Более того, эти люди были евреями Вифлеема, которым идея такого жилища особенно близка, ибо местность изобиловала большими и малыми пещерами, многие из которых давали приют своим обитателям со времен Эмима и Хорит. Не могло показаться оскорбительным и то, что в предлагаемой пещере размещалось стойло. Они были потомками расы пастухов, а по закону Авраама шатер бедуина до сих пор равно делят его лошади и дети. Поэтому гости с радостью последовали за смотрителем, и чувство, с которым они смотрели на дом, было только естественным любопытством. Их интересовало все, что связано с историей Давида.
Низкое и узкое строение чуть выдавалось из скалы; окон не было. Дверь висела на огромных петлях и была густо забрызгана охряной глиной. Пока вынимался засов, женщинам помогли спуститься с седел.
Открыв дверь, смотритель сказал:
— Входите!
Гости вошли и огляделись. Дом оказался лишь маской, закрывающей вход в естественную пещеру футов сорока в длину и двенадцати-пятнадцати в ширину. Проникающий через дверь свет ложился на неровный пол, груды зерна и сена, глиняную посуду и всяческую домашнюю утварь в центре помещения. У стен располагались низкие каменные ясли для овец. Пыль и полова окрашивали желтым пол, заполняли все щели и густой бахромой покрывали паутину, свисавшую с потолка; в остальном место было чистым и не менее удобным, чем любое другое помещение караван-сарая. По сути дела, пещера послужила исходной моделью всех остальных его помещений.
— Входите! — сказал проводник. — Эти груды на полу предназначены для путешественников, как вы. Берите, что понадобится.
Затем он обратился к Марии.
— Сможешь ли ты расположиться здесь?
— Здесь вполне можно жить, — с благодарностью ответила она.
— Тогда я оставляю тебя. Мир всем вам!
Когда он ушел, все занялись приведением пещеры в состояние, пригодное для жизни.
ГЛАВА X
Свет с неба
Вечером шум и движение людей в караван-сарае и вокруг затихли. В этот час каждый израильтянин поднимался на ноги, если он не стоял уже, принимал молитвенное выражение лица и обращал его к Иерусалиму, скрещивал руки на груди и молился, ибо это был священный девятый час, когда в храме Мории совершались жертвоприношения, и Бог, как верили, присутствовал там. Когда руки молящихся опустились, общее движение возобновилось, каждый спешил поужинать или приготовить постель. Чуть позже погасли все огни, воцарились тишина и сон.