Бен-Гур
Шрифт:
Когда самаритянин входит под арку ворот, показываются три человека, невольно привлекающих наш взгляд. У них необычная осанка, и люди эти, очевидно, обладают огромной силой; глаза у них голубые, а кожа настолько белая, что под ней видны, будто нарисованные карандашом, вены. Светлые волосы коротко подстрижены, небольшие круглые головы покоятся на мощных, как стволы деревьев, шеях. На них открытые на груди шерстяные туники, оставляющие голыми руки и ноги, так развитые, что сразу приходит в голову мысль об арене; а если добавить до оскорбительности непринужденные манеры, мы перестанем удивляться тому, с какой готовностью уступают им дорогу, провожая потом взглядами. Это гладиаторы — борцы, бегуны, боксеры, бойцы на мечах; профессионалы,
— Клянусь Бахусом! — говорит один из них, играя бицепсом, — черепа у них не прочнее яичной скорлупы.
Хищный взгляд, сопровождающий жест, настолько отвратителен, что мы рады отвлечься чем-нибудь более приятным.
Напротив нас торговец фруктами. Он лыс, с длинным лицом и похожим на орлиный клюв носом. Сидит он на ковре, расстеленном прямо в пыли, за спиной у него стена, над головой — скудный полог, а вокруг на низеньких скамеечках расставлены плетеные лотки, полные миндаля, винограда, фиг и гранатов. К нему сейчас подходит человек, столь же властно привлекающий наш взгляд, как гладиаторы, но совсем по другой причине: он по-настоящему прекрасен, каким может быть только грек. Его вьющиеся волосы схвачены миртовым венком с бледными цветами и полузрелыми ягодами. Алая туника тончайшей шерсти подпоясана кожаным поясом с невероятной золотой пряжкой, а подол расшит тем же царским металлом; шерстяной шарф из белых и желтых нитей, обвив горло, падает на спину, обнаженные руки и ноги белы, как слоновая кость, и кажутся как она отполированными, что говорит о душистых ваннах, масле, щетках и щипцах.
Торговец кланяется.
— Что у тебя сегодня, о сын Пафоса? — говорит молодой грек, глядя более на лотки, нежели на киприота. — Я голоден. Что у тебя найдется для завтрака?
— Фрукты с Педия, какими завтракают певцы Антиохии, чтобы восстановить свои голоса, — гнусаво отвечает торговец.
— Твои фиги не помогут певцам Антиохии! — говорит грек. — Ты поклоняешься Афродите — я тоже, что доказывает этот мирт, а потому скажу тебе, что в их голосах холод каспийских ветров. Видишь этот пояс? — подарок могущественной Саломеи…
— Сестры царя! — восклицает киприот, снова кланяясь.
— И это говорит о царственном вкусе и священном суде. Почему бы нет? Она больше гречанка, чем царь. Но — мой завтрак! Дай мне винограду и…
— Быть может, фиников?
— Нет, я не араб.
— Фиги?
— Тогда я был бы евреем. Нет, только виноград. Вода с водой не смешивается лучше, чем кровь грека с кровью гроздьев.
Не так просто отвести взгляд от певца, но за ним следует человек, привлекающий наше внимание. Он идет медленно, опустив голову, временами останавливается, скрещивает руки на груди, вытягивает лицо, обращает глаза к небу, как будто погружаясь в молитву. Нигде кроме Иерусалима не встретишь такой тип. На лбу его под лентой, удерживающей платок, — кожаная коробочка квадратной формы, такая же коробочка привязана к левой руке, края одежды украшены бахромой. По этим признакам: филактериям, бахроме и по духу святости, окружающему его, — мы узнаем фарисея, члена организации (религиозной секты и политической партии), чьи могущество и фанатизм вскоре принесут в мир великую скорбь.
Гуще всего толпа на дороге, ведущей к Иоффе. После фарисея мы обращаем внимание на новый предмет изучения: несколько групп, старающихся держаться в стороне от сутолоки. Среди них заметен человек благородной наружности: чистая, здоровая кожа, яркие черные глаза, длинная, щедро умащенная борода, хорошо сидящая, дорогая и соответствующая сезону одежда. В руках у него посох, а на шее висит золотая печать. Несколько слуг сопровождают его, у некоторых на поясах короткие мечи; в обращении слуг заметна крайняя почтительность. Кроме них в группе два араба, настоящих сына пустыни, худых, с бронзовой кожей, впалыми щеками и почти зловещим
И так до полудня, а то и позже, не прекращается поток людей у Иоффских ворот, неся разнообразие типов всех племен Израиля, всех сект, на которые разделилась древняя вера, всех религиозных и социальных слоев, все народы, когда-либо покоренные цезарями или их предшественниками, особенно же жителей Средиземноморья.
Другими словами, Иерусалим превратился в копию Рима, центр нечестивых развлечений, вместилище языческой власти. Некогда еврейский царь, облачившись в священническое одеяние, вошел в Святая Святых первого храма, чтобы воскурить фимиам, а вышел оттуда прокаженным; но в описываемые времена Помпей вошел в храм Ирода и ту же Святая Святых, и вышел невредимый, найдя только пустую комнату, в которой ничего не говорило о Боге.
ГЛАВА VIII
Иосиф и Мария на пути в Вифлеем
Атеперь мы просим читателя вернуться во двор, который был описан как часть рынка у Иоффских ворот. Третий час дня, и многие уже ушли, но сутолока не уменьшилась. Среди новопришедших — группа из мужчины, женщины и осла, которая требует особенного внимания.
Мужчина стоит у головы животного, держа повод и опираясь на палку. На нем обычное еврейское платье, отличающееся лишь новизной. Вероятно, оно надевалось только в Синагогу по Субботним дням. Судя по лицу, ему лет пятьдесят, — предположение, подтверждаемое блестящей в черной бороде сединой. Он оглядывается с полулюбопытным, полурастерянным видом чужестранца или провинциала.
Осел неспешно жует охапку зеленой травы, которая на рынке в изобилии. Сонное животное совершенно равнодушно к шуму вокруг и не более того озабочено сидящей на мягком седле женщиной, завернутой в одеяло и с белым покрывалом на голове. Временами женщина, любопытствуя происходящим вокруг, приподнимает покрывало, но так слабо, что лица разглядеть не удается.
Наконец к человеку обращаются:
— Не Иосиф ли ты из Назарета?
— Да, это я, — отвечает Иосиф, оборачиваясь. — А ты — о, мир тебе, друг мой, — равви Самуил!
— То же и тебе. — Равви помолчал, глядя на женщину, потом добавил. — Тебе, дому твоему, и всем твоим мир.
С последними словами он приложил одну руку к груди и наклонил голову в сторону женщины, которая, разглядывая его, раздвинула покрывало настолько, что открылось лицо, еще недавно бывшее девичьим. Знакомцы соединили правые руки, будто желая поднести их к губам, однако в последний момент ладони разжались, и каждый поцеловал свою руку, приложив ее затем ко лбу.
— На твоей одежде так мало пыли, — сказал равви, — ты, вероятно, ночевал в городе наших отцов.
— Нет, — ответил Иосиф, — к ночи мы добрались только до Виффании и переночевали в караван-сарае, а с рассвета снова в пути.
— Значит, вас ожидает долгое путешествие. Не в Иоффу, надеюсь.
— Только в Вифлеем.
Лицо равви помрачнело, а из горла вырвался стон.
— Понимаю, — сказал он. — Ты родился в Вифлееме и теперь идешь туда со своей дочерью, чтобы быть переписанным для налогообложения по приказу цезаря. Дети Иакова ныне, как племена в Египте, только нет у них теперь ни Моисея, ни Иисуса. Какое падение!