Беовульф
Шрифт:
Беовульф шел за ним с факелом, загодя сделанным из толстой сосновой ветки и тряпицы, пропитанной маслом, освящая пламенем Доннара незримую преграду и глухо бормоча висы на некоем древнем, рыкающем и свирепом наречии – в каждом звуке ощущалась необоримая первобытная сила, яростная и грозная, сила, коей были напитаны великие племена, некогда вышедшие из Скандзы…
Язычки факельного огня постепенно изменяли цвет с обычного бледно-оранжевого на алый, затем на багрово-фиолетовый, а потом и вовсе черный.
Черный огонь, да – картулярий не мог его видеть, но твердо знал:
Заклятия Беовульфа превратили пламя Доннара в нечто иное, в сгусток energia sacra, священной искры, появившейся вместе с сотворением мира.
Северин вновь почувствовал дрожь – но не от холода, а от прямого столкновения с силой, о которой он имел лишь отрывочные знания: пламя факела, как оказалось, было вовсе не черным, а невидимым – проникающим повсюду, пронизывающим своими корпускулами песок, камни, лодку, людей, одежду…
«Ересь, – решительно подумал картулярий. – Откуда у них, дикарей и язычников, может взяться частица… Частица того самого огня… Боже, вразуми!»
Все кончилось внезапно. Беовульф отбросил факел в костер, Хенгест выпрямился, сжал в кулаке черно-коричневый коготь и молча пошел одеваться.
– От костра не отходите, – устало сказал Беовульф. – Что бы ни случилось, здесь нас никто не потревожит – ни боги, ни чудовища. До рассвета нас защищает Скандза – ее мощь, доселе пронизывающая смертный мир…
Если бы нынешним вечером посторонний человек прошелся по широкой песчаной полосе, тянущейся между скальной стеной и морем, он не заметил бы ничего особенного.
Дюны, каменные столбы и валуны, подгнивающие водоросли и тина, редкие рыбьи тушки, выброшенные волнами на берег, скелет тюленя, давным-давно погибшего на мелководье. И ни души, только нахохлившиеся чайки, устроившиеся на ночлег в расселинах гранитного карниза.
Разве что могучий жрец, знающийся с волшебной силой, или опытная ведьма различили бы смутные тени, укрытые бесплотным куполом, и тусклые отблески костра – скорее белесые призрачные искорки, чем языки настоящего пламени.
Но Беовульф и Северин, как, впрочем, и остальные, прекрасно видели все, что происходит вокруг. Солнце кануло за Край Мира, ало-кровавый закат отгорел, заместившись сиянием крупных, холодных звезд и «Молочной реки», истекающей из грудей олимпийской богини Геры.
У военного вождя, впрочем, было свое мнение на этот счет – там, в далеких небесах, простерся Звездный мост, по которому великие воины входят в Вальхаллу. Вечно-то ромеи всякие глупости выдумают!
Ужин приготовили знатный – припасов не жалели, поскольку было ясно, что цель достигнута: долгий переход от Лугдуна по рекам и морю закончен, а в Даннмёрке голодным не останешься.
Хререк уверял, будто Золотой бург совсем рядом: если на рассвете выйти пешком, как раз к полудню окажешься у ворот города конунга
Объевшийся горячей мясной похлебкой Северин начал задремывать – постоянное напряжение последних дней исчезло, как всегда бывает в конце долгого пути, не хотелось ни разговаривать, ни слушать бесконечные байки гаута. Спать, спать.
Ночь впереди долгая, а утром придется на своих двоих тащиться в этот проклятущий Хеорот…
Пес Фенрир громко, с привизгом, зевнул, мордой отбросил потертое меховое одеяло, в которое закутался Северин, покрутился, пытаясь устроиться поудобнее, и улегся рядом с человеком.
В ногах ромейская собака спать отказывалась, полагая себя таким же дружинником, как и все остальные. Разве что бессловесным. Картулярий шепотом ругнулся, но отгонять пса не стал – с Фенриром спокойнее, не зря ведь Беовульф и Хенгест призывали Силу Скандзы. Выходит, на побережье есть чего опасаться?
Ариарих с Витимером и Хререком по привычке забрались в ладью и тотчас огласили окрестности дружным храпом. Один лишь Алатей-ант, вставший на ночную стражу, расположился возле огня, подбрасывал полешки и задумчиво строгал ножом корявую ветку сосны, вырезая фигурку лошади. К полуночи сморило и его – только что сидел, глядя на мерцающие угольки, а теперь уронил голову на грудь…
Фенрир безбожно вертелся во сне: собака пихалась лапами, вздрагивала и подлаивала, когда видела свои собачьи сны. Наконец пес перевернулся с боку на бок, потянулся и от души проехался по физиономии Северина шершавыми подушечками передней левой лапы, а обеими задними уперся картулярию в живот, да так, что Северин мигом пробудился и с трудом сдержал брань.
– …Вот зараза, – откликом на сей тихий возглас было тихое пофыркивание пса. Как выяснилось, Фенрир почти спихнул человека с лежанки, вольготно развалившись на звериных шкурах. – Чтоб тебя… Алатей, ты чего, спишь?
Ант промолчал. Безмятежное сопение только подтвердило предположения Северина. Пришлось вставать – костер угасал.
Фенрир, подлец, моментально проснулся, сел, помотал губастой башкой и уставился на Северина большими светлыми глазами, в которых ясно читалось осуждение: чего, мол, запрыгал? Тихо вокруг, беспокоиться не о чем.
Разбудить Алатея не получилось, что неудивительно – молодой ант все минувшие дни сидел на веслах, на стоянках вместе с Гундамиром занимался хозяйством и мало спал. Пришлось оттащить его на шкуры, к Фенриру.
Тяжелый неимоверно, а ведь Алатей совсем не так могуч, как Беовульф или здоровенные готы. Пес задумчиво обнюхал лицо анта, лизнул его в ухо, но снова ложиться спать не пожелал: продолжил следить за Северином, у которого сон как рукой сняло.
Судя по звездам – Большая Медведица прямо над головой, а Венера выше горизонта на пять ладоней – полночь миновала совсем недавно, до рассвета еще долго.
Делать решительно нечего: варвары читать не приучены, а значит свитков и книг в поклаже нет, пергамента, чернил и стилоса для записей о наблюдениях и событиях тоже. Резать по дереву, как Алатей, Северин не умел, да и не стремился: ни к чему такое ремесло епископальному картулярию.