Берегиня
Шрифт:
Лиза стрельнула глазками за плечо Ксюши.
– Не смотри.
– Они что, за нами подглядывают? – перешла Лиза на шёпот.
– Не они подглядывают, а через них. Ты на Тузах… – Ксюша сразу поправилась. – Наверху Башни комнатки такой не видела, куда камеры картинку, как по проигрывателю, передают?
– Нет, не видела.
Ксюша поджала губы. Врёт? Глазёнки честные, но много видела она честных глазёнок, когда даже под пытками врут. В глазах Лизы юлил огонёк – огонь интереса? Или лукавства, чтобы в её честность
Молчание затянулось.
– Хотя, подожди-ка! – опомнилась Лиза. – Я вроде бы видела такую комнатку! Там ещё телевизоров много, и стол с кнопками. Тебе зачем туда?
– Мне? Не зачем. Ты что, подумала, мне зачем-то надо?
– Ну, мне камеры самой не нравятся. Чего они тут везде за всеми подглядывают? Хочешь, мы их отключим? – вкрадчиво зашептала она. – Я, правда, не знаю, как это. Хочешь, я тебя в ту комнатку проведу, и ты сама выключишь?
– Выключить камеры? Ты чего, я совсем не хочу, – искоса глянула на неё Ксюша. Лиза на миг растерялась. – Я сказала только: ерундой перед камерами не занимайся.
– Ты точно не хочешь? – не сразу опомнилась Лиза, но тут же поправилась. – Ну, ладно, как хочешь. Я, наверное, в душ тогда пойду: вспотела на турниках-то!
– Иди, хотя бы в душе камер нет. Я тебя у нас в комнатах подожду, – отпустила её Ксюша с улыбкой.
Лиза весело, пусть немного суетливо, побежала к выходу из тренажёрки.
Сообразительная какая, всё наперёд знает. Понятливая и вышколенная, как Гавран, девчушка-простушка: приятно поговорить!.. И как свою тяжёлую жизнь за горами расписывала, про деревни голодные, про скитания свои, про оседлышей и разбойников. Как же такая добренькая, инкубаторная, среди них жила, как же не оскотинилась?
Ксюша побрела следом за Лизой. В бело-голубом кафельном зале расположилось двенадцать душевых кабинок. Двери кабинок полупрозрачные, и видно, где моются. В одной кабинке плещется вода. На дверце шкафчика висят сброшенные футболка и шорты. Ксюша развязала и стянула с себя комбинезон и бельё. На чистом белом потолке – ни одного тёмного купола камеры. Взрослым бабам Ксюша давно не доверяла, мужикам – уж тем более, но соплячке чуть не прозвонила: и что в городе делает, и зачем ей камеры отключать, и кого она в Башню провести хочет.
Ксюша подошла к занятой кабинке, отодвинула мутную дверцу и залезла под горячие струи. Лиза охнула и обернулась. Ксюша плотно задвинула дверцу кабинки за собой.
– Я ещё не домылась! – отёрла лицо Лиза. Ксюша крепко взяла её рукой за затылок и пристально заглянула в испуганные серые глаза.
– Ну чё, соска, сама расколешься за Кощея, или тебя как шкицу отъелдарить?
– Пусти! – дёрнулась Лиза. Ксюша легко удержала её. Силёнок у соплячки и правда немного, но главное на лице всплыло всё, за что могли прессануть. Случайных людей в Башне нет, не бывает, и босявка, подсаженная к ней, на опыте.
– Я закричу! – вцепилась Лиза ей в руку.
– Кричи, рыжуха. Только ты мне чё надо, а не просто кричи.
Глава 15 О чём плачут Вечные
На общем столе в гнутой жестяной подставке горела таблетка сухого спирта. Жёлто-синенький огонёк трепыхался, играл отблесками на тарелках и кружках, на закинутой полотенцем кастрюльке и на расколотом забрале шлема. Только на Ксюше густо залегла тень. Нели сидела за своим краем стола и плохо видела её лицо.
В старом доме сильно похолодало. Топить было нечем: ни нормальной плиты тебе, ни буржуйки, даже стопельников Ксюха не приносила. Нели готовила на сухом спирте и почаще разогревала еду, чтобы хоть как-то согреться. Похлёбка из концентрата остывала перед Ксюшей, нарезанный фруктовый салат подсыхал в миске. Осеннее солнце пряталось за низкой хмарью, в квартире сгустился траурный сумрак, на полках и мебели залегла пыль.
Нели куталась в шаль, словно пряталась от серебристой химеры за спиртовым огоньком.
– Каланчу Крысоедов взять надо. Скорбные обсиделись на улицах – хрен прошьёшься: всюду норы у них, начки, кабуры. Ломти дом отожмут, всё пропалят с чердака до подвала, а Крысюки сквозь дыру впишутся и нам по хребтине закидывают. По пяти раз на дню одна точка от их к нашей ходит. Скоро дубак, загоны толпами с Раскаянья прут. Чё-то надо решать с этим, Нели. Пораскинь-ка мозгами.
В осенних потёмках, да ещё с одним глазом, и книгу-то ей не дочитать. Интересно, как там у Коренной с Воронским: свалила от крышака своего? Нели бы точно свалила, за каким-нить кентом лопанулась бы: любит, не любит, а пофигу…
– Алё, шмонь старая! Ты чё кулёк напялила, или тебе его сбить? – окрикнула Ксюха.
– Жути не нагоняй, – прогундосила лычка. Что-то прежние тупняки накатывать на неё часто стали: всё она слышала, только думала про своё. – Вот ведь всралась тебе эта Вышка Крысячья? Бери, чё есть, и обсиживайся на своих Каланчах до весны. Все районы снегом скоро по самые яйца и Скорбным, и Взлётным завалит: как Крысюков дожимать? Никуда они, ё-ма-на, от тебя, Ксюха, не закопаются, сама начься в дубак, и по теплу их щеми.
Нели услышала, как заскрипел стул на тёмной половине столовой, и Ксюха нарастающим голосом надавила.
– Да ты, лярва одноглазая, одупляешь, чё гонишь? Если я Крысюков на закорки к себе посажу, мне весь хребет искусают; Раскаянье раньше кинет хвоста, чем Халдей! До весны на чужих костях чилить? Ты тут матрас душишь, курва, а мне с падалью Взлётной под пули и на железо ползти! Какой тебе: «всралась Вышка», тупорылая ты манда, я всё, чё есть, на банк кинула, мне до зимы весь фартовый расклад с бандами нужен! Весь! Усекла?! – гаркнула она в голосину, так что огонёк на горелке затрепыхался.