Берегиня
Шрифт:
– Огнёвка с тобой? – несмело спросила Нели. Шугай повёл лысым черепом.
– Нет, не со мной.
– А чё случилось?
– Пока оди-ин, – медленно протянул он.
– Не уж-то кинула тебя, сука?.. Ей же все Птахи завидовали, как фартовой! У неё ить не как у нас было всё, а по любви!
– По любви? – удивился Шугай и переложил ружьё на колени. – Это про нас уже, чего, на Вышках накраснобаяли? Вот так расклады… Не зря, видать, хату на старый манер прикинул, со всех районов по чашечке, да по книжечке накропал. Думал, с Огнёвкой сюда вписаться,
– Махра?
– Не, другая бацилла, но из города подорвались, чтоб лекарство надыбать, вот и кинули хату, на юг пошманали дальше по трассе. Там больница, заныканная в бору, про неё мне одна душа, ещё когда в крышаках масть держал, прозвонила. Вломились туда с Огнёвкой, лечиться, типа, как в санаторий.
– И чё, вылечил Огнёвку? – так и вцепилась в него Нели глазами. Шугай поднялся с кровати и вышел в столовую. Оттуда послышался гулкий металлический стук.
– Ну, а ты как сюда залетела? – окликнул Шугай из столовой, со скрежетом что-то отвинчивая. – Кто тебя на цепуру-то посадил?
Нели ощупала свой ошейник, как уродливое украшение.
– Змеюка одна, – пробурчала лычка. Пахнуло острой химической вонью. Шугай ходил по квартире и всюду расплёскивал жижу, булькающую из металла.
– Ясен хер отморозок. Ты ж на кого-то оскол приныкала.
Лычка глянула на осколок в руке. А бывший крышак оказался глазастым, или настолько матёрым, что всё загодя пропалил.
– Долго кантуешься тут?
– С весны.
– Замочить отморозка? Змеюку твою?
Нели задумалась. Вроде бы и хотелось – очень хотелось, как вспомнишь страх перед Динамо и защёлкнутый ошейник! – но поглядела на своё чистое платье, на выстиранное одеяло, на зеркало над башкой, и несогласно замотала макитрой.
– Не, хер с ним. Не надо.
– Простила что ли? Или полюбила Змея своего?
– Ё-ма-на… – хмыкнула лычка. – В Цацах ходить и паханам не подмахивать? И полюбила бы, и замочила бы, да сыкатно. Чтоб любить – это до хера смелой надо быть, и за правильное стояк держать, а я, как все: со зверьём в одну ногу шагаю; людей-то не видала за жизнь – так, чтоб конкретных, кто не тока за своё топит: чтоб не кидали, чтоб с понятиями, чтоб любить их… да и передо мной не шибко-то-кто извинялся, чтоб прощать.
Шугай вернулся к ней в спальню, в руках он принёс канистру.
– Цаца? По базару просёк, что ты с Каланчи.
– Лычка я щас.
– Та же масть, только без Тузов и без крышака… Вот чё скажу: замочат тебя, лычка – Змей твой замочит, – со значением покивал Шугай. – Со мной тоже не в жилу ломиться: я за твоё правильное не топлю… – пожевал он губами. – До Огнёвки на этой хате дуром баб на цепуре сидело. И хата эта – моя.
– Но щас-то в больнице ты, типа, масти перекидал?.. – несмело спросила лычка.
Шугай плесканул из канистры на койку.
– Ты чё творишь, ё-ма-на! – дёрнулась Нели от вонючего топлива на одеяле.
– Прикидывай: в доме сгоришь, или со
– Да-д-да-да! – задрыгалась Нели, как чадью ужаленная. – Тока не пали, ты чё, в натуре по бездорожью попёр, крышачок! Почесали на юг твой – глянем, ё-ма-на, чё там у тя за больница! Какому мужику греться на хазе баба-то не нужна?!
Шугай опустил канистру.
– Лады… Нравишься ты мне, лычка, – растянулся он в щербатой улыбке, вынул из куртки маленький ключик, нагнулся и отпер ошейник. Цепь глухо скатилась с облитой новогептилом постели на пол.
– Погоняло-то у тебя как? – спросил Шугай.
Чалая потёрла затёкшую шею и изобразила доверчивую улыбку. И страшно ей было, как после среза у нового крышака, и в лучшее верилось; всё-таки Шугай – сказка из её ранней юности, пусть явилась к ней с неслыханным отзвуком жути. Но лучше уж так, лучше за своей сказкой в ногу метнуться, за крышаком, как привыкла, чем с бабами. Бабы – в натуре, страшнее.
– Зови Солохой, – отозвалась она и выкинула осколок, украденный с чужой полки.
*************
Новогептил горит синим пламенем, и только когда в нём сгорают мебель, одежда и книги, ультрамариновые оттенки разбавляются жёлтыми, оранжевыми и зелёными. В тёмной осенней ночи горящий дом казался Ксюше волшебным, словно она смотрит на пожар сквозь осколок бутылки – так красиво, что сходить с места не хочется, и удивляться чему-то, и чего-то жалеть. Ксюша глядела на второй крупный пожар с опустелой душой и мёртвым сердцем, слушала рёв огня, треск балок и грохот кровли, как ещё летом вслушивалась в грибную капель тумана. Последняя обжитая квартира в городе выгорала дотла, и вместе с ней сгорали сотни и тысячи воспоминаний о прежнем времени.
На крыльце Ксюша заметила жёлтый блеск. Прикрываясь рукой, она подошла ко ступенькам и подобрала с них золотые серёжки с рубинами. Дужки сильно измяты и искручены. Ксюша поглядела на игру пламенных бликов на красных камнях и пошла прочь от горящего дома.
Свет от пожара озарял весь двор до самых деревьев, но и под лесной сенью Ксюше стало не так уж темно. Приближался рассвет. Она брела своей привычной дорогой. Верхние этажи домов рассёк жёлтый клин солнца, из-за короны Башни сверкнул и отразился в чёрных окнах первый солнечный блик. Без шлема свет сильно резал глаза. Ксюша опустила взгляд к земле и заметила, что идёт в тени небоскрёба: длинный зубчатый стержень пронзал старый город насквозь.
Над короной переливались последние звёзды. Среди них призывно сияла, как огонь маяка, одна яркая красная звёздочка. И горела она точно там, где ждёт заветный сказочный край возле священного озера – настоящий, большой, потаённый, как истинная любовь, как манящая, тихая и невиданная мечта.
Створы шлюза открылись, Башня без помех впустила её в вестибюль. Сгори хоть весь город, внутри небоскрёба всё так же мирно гудит вентиляция и проводка, и время течёт по-особому, как будто запаянное в хронобокс.