Берегиня

Дружинин Руслан Валерьевич

– Огнёвка с тобой? – несмело спросила Нели. Шугай повёл лысым черепом.

– Нет, не со мной.

– А чё случилось?

– Пока оди-ин, – медленно протянул он.

– Не уж-то кинула тебя, сука?.. Ей же все Птахи завидовали, как фартовой! У неё ить не как у нас было всё, а по любви!

– По любви? – удивился Шугай и переложил ружьё на колени. – Это про нас уже, чего, на Вышках накраснобаяли? Вот так расклады… Не зря, видать, хату на старый манер прикинул, со всех районов по чашечке, да по книжечке накропал. Думал, с Огнёвкой сюда вписаться,

когда метнусь с Каланчи. Много чего у нас тут замутилось… – он огляделся в темноте, как при свете. – Пока зараза Огнёвку не цепанула.

– Махра?

– Не, другая бацилла, но из города подорвались, чтоб лекарство надыбать, вот и кинули хату, на юг пошманали дальше по трассе. Там больница, заныканная в бору, про неё мне одна душа, ещё когда в крышаках масть держал, прозвонила. Вломились туда с Огнёвкой, лечиться, типа, как в санаторий.

– И чё, вылечил Огнёвку? – так и вцепилась в него Нели глазами. Шугай поднялся с кровати и вышел в столовую. Оттуда послышался гулкий металлический стук.

– Ну, а ты как сюда залетела? – окликнул Шугай из столовой, со скрежетом что-то отвинчивая. – Кто тебя на цепуру-то посадил?

Нели ощупала свой ошейник, как уродливое украшение.

– Змеюка одна, – пробурчала лычка. Пахнуло острой химической вонью. Шугай ходил по квартире и всюду расплёскивал жижу, булькающую из металла.

– Ясен хер отморозок. Ты ж на кого-то оскол приныкала.

Лычка глянула на осколок в руке. А бывший крышак оказался глазастым, или настолько матёрым, что всё загодя пропалил.

– Долго кантуешься тут?

– С весны.

– Замочить отморозка? Змеюку твою?

Нели задумалась. Вроде бы и хотелось – очень хотелось, как вспомнишь страх перед Динамо и защёлкнутый ошейник! – но поглядела на своё чистое платье, на выстиранное одеяло, на зеркало над башкой, и несогласно замотала макитрой.

– Не, хер с ним. Не надо.

– Простила что ли? Или полюбила Змея своего?

– Ё-ма-на… – хмыкнула лычка. – В Цацах ходить и паханам не подмахивать? И полюбила бы, и замочила бы, да сыкатно. Чтоб любить – это до хера смелой надо быть, и за правильное стояк держать, а я, как все: со зверьём в одну ногу шагаю; людей-то не видала за жизнь – так, чтоб конкретных, кто не тока за своё топит: чтоб не кидали, чтоб с понятиями, чтоб любить их… да и передо мной не шибко-то-кто извинялся, чтоб прощать.

Шугай вернулся к ней в спальню, в руках он принёс канистру.

– Цаца? По базару просёк, что ты с Каланчи.

– Лычка я щас.

– Та же масть, только без Тузов и без крышака… Вот чё скажу: замочат тебя, лычка – Змей твой замочит, – со значением покивал Шугай. – Со мной тоже не в жилу ломиться: я за твоё правильное не топлю… – пожевал он губами. – До Огнёвки на этой хате дуром баб на цепуре сидело. И хата эта – моя.

– Но щас-то в больнице ты, типа, масти перекидал?.. – несмело спросила лычка.

Шугай плесканул из канистры на койку.

– Ты чё творишь, ё-ма-на! – дёрнулась Нели от вонючего топлива на одеяле.

– Прикидывай: в доме сгоришь, или со

мной в больницу на юг покандёхаешь? И про Огнёвку – зашейся, где она и чё щас с ней. Усекла?

– Да-д-да-да! – задрыгалась Нели, как чадью ужаленная. – Тока не пали, ты чё, в натуре по бездорожью попёр, крышачок! Почесали на юг твой – глянем, ё-ма-на, чё там у тя за больница! Какому мужику греться на хазе баба-то не нужна?!

Шугай опустил канистру.

– Лады… Нравишься ты мне, лычка, – растянулся он в щербатой улыбке, вынул из куртки маленький ключик, нагнулся и отпер ошейник. Цепь глухо скатилась с облитой новогептилом постели на пол.

– Погоняло-то у тебя как? – спросил Шугай.

Чалая потёрла затёкшую шею и изобразила доверчивую улыбку. И страшно ей было, как после среза у нового крышака, и в лучшее верилось; всё-таки Шугай – сказка из её ранней юности, пусть явилась к ней с неслыханным отзвуком жути. Но лучше уж так, лучше за своей сказкой в ногу метнуться, за крышаком, как привыкла, чем с бабами. Бабы – в натуре, страшнее.

– Зови Солохой, – отозвалась она и выкинула осколок, украденный с чужой полки.

*************

Новогептил горит синим пламенем, и только когда в нём сгорают мебель, одежда и книги, ультрамариновые оттенки разбавляются жёлтыми, оранжевыми и зелёными. В тёмной осенней ночи горящий дом казался Ксюше волшебным, словно она смотрит на пожар сквозь осколок бутылки – так красиво, что сходить с места не хочется, и удивляться чему-то, и чего-то жалеть. Ксюша глядела на второй крупный пожар с опустелой душой и мёртвым сердцем, слушала рёв огня, треск балок и грохот кровли, как ещё летом вслушивалась в грибную капель тумана. Последняя обжитая квартира в городе выгорала дотла, и вместе с ней сгорали сотни и тысячи воспоминаний о прежнем времени.

На крыльце Ксюша заметила жёлтый блеск. Прикрываясь рукой, она подошла ко ступенькам и подобрала с них золотые серёжки с рубинами. Дужки сильно измяты и искручены. Ксюша поглядела на игру пламенных бликов на красных камнях и пошла прочь от горящего дома.

Свет от пожара озарял весь двор до самых деревьев, но и под лесной сенью Ксюше стало не так уж темно. Приближался рассвет. Она брела своей привычной дорогой. Верхние этажи домов рассёк жёлтый клин солнца, из-за короны Башни сверкнул и отразился в чёрных окнах первый солнечный блик. Без шлема свет сильно резал глаза. Ксюша опустила взгляд к земле и заметила, что идёт в тени небоскрёба: длинный зубчатый стержень пронзал старый город насквозь.

Над короной переливались последние звёзды. Среди них призывно сияла, как огонь маяка, одна яркая красная звёздочка. И горела она точно там, где ждёт заветный сказочный край возле священного озера – настоящий, большой, потаённый, как истинная любовь, как манящая, тихая и невиданная мечта.

Створы шлюза открылись, Башня без помех впустила её в вестибюль. Сгори хоть весь город, внутри небоскрёба всё так же мирно гудит вентиляция и проводка, и время течёт по-особому, как будто запаянное в хронобокс.