Берегите солнце
Шрифт:
— Ишь чего захотел! Нас насильно отсюда не прогонишь. Нам не только немец — сам черт не страшен!.. Оружие дайте — вот это дело. А то фашист ворвется в цех, чем нам обороняться?
Ее оживленно поддержали подростки:
— Дали бы патронов, автоматы у нас свои…
Чертыханов проворчал хмуро:
— Так вам и дали оружия! Его и на фронте не хватает.
— Оружие вам не понадобится, товарищи, — сказал я. — Немцы в Москву не пройдут!
— Как же не пройдут, если там оружия не хватает! — снова выкрикнул подросток
— А сибиряки уже прибыли или нет? — спросил старик в очках. — Сибиряки немца в Москву не пустят. Это уж точно…
Взвизгнув тормозами, у ворот завода остановилась легковая автомашина. Из нее, хлопнув дверью, стремительно вышел человек в полувоенном костюме, сапогах, гимнастерке, пальто, накинутом на плечи.
— Здравствуйте, товарищи! — сказал он, подходя к народу.
— Что же это делается, товарищ Баканин? — раздалось из толпы. Работать хотим, а нас не пускают…
В это время ворота завода распахнулись, и толпа работниц хлынула во двор.
Баканин, обращаясь ко мне, сказал:
— На третьем заводе такое же положение: народ приходит, а ворота на запоре. Действует вражеская рука. Не иначе. Но рабочие молодцы. Знаете, никакой паники. Только огромная тревога у всех в глазах. — И, повернувшись к шоферу, крикнул:
— Сейчас в райком!
13
Мы возвращались на Малую Бронную усталые и голодные. Ранние сумерки окутывали город. В полумгле навстречу нам двигались колонны рабочих коммунистических батальонов, сформированные, быть может, несколько часов назад. Их обгоняли грузовики с бойцами в кузовах, с пушками на прицепе.
Сотрясая мостовые, оглушая лязгом гусениц, двигались танки — на запад, к линии фронта… Пожилой человек с мешком на плече, указывая на танки, уверенно сказал рядом стоящему:
— Новая марка — Т-34. Немцы боятся их пуще огня!..
Студеный ветер вырывался из закоулков, крутился со свистом, взметывая в высоту обрывки газет, листья, хлестал, обжигая по лицу колючей снежной крупой, и Чертыханов прикладывал ладони то к одному уху, то к другому: пилоточка, державшаяся на затылке, не грела.
— Удивляюсь, товарищ капитан, каким я стал чувствительным, — проворчал он, шагая сзади меня. — Понежнел я на войне, честное слово. Бывало, лютый мороз — а мне хоть бы хны: варежки не носил, уши просто горели, точно оладьи на сковородке. В детстве босиком по снегу бегал к соседям: мамку искал… А тут впору шапкой обзаводиться и в валенки залезать. Отчего бы это, товарищ капитан?
— От потери оптимизма, Прокофий, — сказал я.
Чертыханов приостановился.
— Неужели? А ведь это, пожалуй, верно. Тело согревает душа. Если на душе мрак и пепел, то какое от нее тепло? А почему на душе мрак — вот вопрос… Людишки поведением своим действуют на нервы, точно все время нестерпимо болят зубы.
В штабе я зашел за стеклянную перегородку, сел у стола
— Дайте человеку поспать.
Я сознавал, что мне надо проснуться — война не отводит времени для сна, — но чувствовал, что не смогу разлепить веки: сладкая тяжесть склеивала их.
Но вот в мой мозг остро, невыносимо больно вонзилось короткое слово «Нина». Возможно, это было другое слово, лишь похожее на то, которое изнуряло, заставляло душу сжиматься и кричать от тоски. Но для меня оно прозвучало отчетливо и почти оглушительно: «Нина!» Я вскинул голову.
В накуренном помещении неярко горели лампы, и люди безмолвно и смутно, как в густом тумане, двигались за стеклянной перегородкой. Мне казалось, что я еще сплю и вижу какой-то странный сон. Чертыханов осторожно встряхнул меня за плечо.
— Товарищ капитан, Нина пришла.
— Нина? — Я смотрел на него испуганно. Знакомое лицо широко улыбалось от радости, щедрости: известил человека о счастье.
— Жена ваша, — произнес он тихо. — Да оглянитесь же сюда!..
Прямо на меня из окошечка, вырезанного в стеклянной перегородке, смотрела Нина — тускло отсвечивающие черные волосы, темные продолговатые глаза, печально сомкнутый рот. Да, это она, Нина, ее лицо, четко впечатанное в темную раму окна.
— Нина, — произнес я беззвучно, одними губами.
Я протянул руку и притронулся к ее лицу, живая ли: щека была нежная и теплая. Нина коснулась губами моих пальцев, и у меня вдруг закружилась голова, помещение сперва накренилось в одну сторону, затем в другую. Я зажмурился, мне подумалось, что я на какой-то миг потерял сознание…
Чертыханов опять толкнул меня в плечо.
— Товарищ капитан!..
Я выбежал в зал. Нина стояла передо мной, похудевшая, усталая, в черном пальто с серым каракулевым воротничком, шапочку держала в опущенной руке. Из немигающих глаз скатывались тихие и редкие капли слез, и я не решался прикоснуться к ней, лишь смотрел на нее, ощущая в груди радостную боль… Потом она улыбнулась и шагнула ко мне. И тогда я обнял ее.
В зале снова стало шумно. Человек профессорской наружности подошел к нам вплотную, и я увидел перед собой его кустистые черные брови, а с лица точно стекал гудрон — такой интенсивной черноты была его густая борода.
— Я надеюсь, товарищ командир, — заговорил он бархатным, устоявшимся басом, — меня привели сюда не для того, чтобы наблюдать, как вы обнимаетесь. Разберитесь, пожалуйста. У меня совершенно нет никакого желания проводить время в вашем обществе.
Я вопросительно посмотрел на Браслетова.