Берсерк

Григорьева Ольга

— Они учены данами, здесь ссориться не стоит, —негромко сказал Олаву Бьерн. — А то жемайты перекроют выход к морю.

— Запасы кончаются.

Кормщик кивнул:

— Можно попытать счастья на Боргундархольме.

Я сидела у ног кормщика и слышала его ответ. Перед глазами всплыло разоренное родное печище, бабы с распоротыми животами, изуродованные лица мужиков. Откуда-то потянуло горьким запахом дыма.

Зябко передернув плечами, я подвинулась к Бьерну:

— А что, это и впрямь нужно?

— Что нужно? — не понял кормщик.

— Ну, — я запнулась, — драться…

Он

так удивился, что даже на миг отпустил весло:

— Ты куда собралась, девка? В баню или в поход? Мне стало стыдно и грустно. И о чем я только думала, когда навязывалась в поход с Олавом? Мечтала о любви и ласке, а какую увидела ласку, какую любовь?! Даже былая дружба куда-то утекла, оставив о себе лишь слабое воспоминание…

— Нынче нам многое нужно, — спокойно, будто выбирая товар на базаре, перечислял кормщик. — Возьмем еду, оружие, одежду. Неплохо бы золотишка, украшений для торга, коли придется торговать… Хорошо бы и вместо «Журавля» найти суденышко, а то драккары от лишних людей чуть бортами воду не черпают…

— Хватит, — я махнула рукой, — поняла.

Кормщик смолк, а я отошла к борту, села возле скрипящего весла и задумалась.

После Березины урмане перестали считать меня рабыней. Наравне со всеми я перетаскивала драккары через топи и сидела на веслах, но ничего не боялась. Зато теперь нежданно обретенная свобода напугала меня. Неужели мне придется взять в руки меч и убивать ни в чем не повинных людей?! Зачем? У них есть жены, матери, накопленное годами и непосильным трудом хозяйство. За что я оставлю их детей сиротами?!

Река вывела драккары в широкий пролив, и над головами закружились белые крупные чайки.

— Море! — громко закричал Олав. Весла шлепнули о воду, и урмане поднялись над своими скамьями. Я тоже встала и поглядела вперед. Там, за широкой песчаной косой, перекатывались горбатые серые валы.

Что-то восторженно вопя, урмане принялись хлопать друг друга по плечам, переговариваться, и только Бьерн остался серьезным.

— А ну, за дело! — рявкнул он на гребцов. Все еще улыбаясь, те уселись обратно.

Теперь «Рысь» пошла быстрее, а плеск волн о борт звучал радостно, словно приветственная песня.

— Родиной выдр мчалсяСмелых вязов стягаНес тропою крачек,В отчий край влекущийСлавный жерех леса [42] , —

нараспев произнес кто-то из урман. Все одобрительно засмеялись, а я удивилась. Чем так порадовала воинов эта странная песня? Нелепый набор слов и никакого смысла!

Изот заметил мой удивленный взгляд и объяснил:

42

Здесь автор всего лишь подражает поэзии скандинавских скальдов. На самом деле скальдическая поэзия следует множеству правил. Одно из них — использование кеннингов (образных выражений).

— Родина выдр — это море, жерех леса — рысь, вязы стяга — воины, а тропа крачек — опять море. Так

поют их скальды, а по-словенски получится просто: корабль с названием «Рысь» плыл по морю к родным берегам и вез много воинов.

Я пожала плечами:

— Не понимаю я таких песен. Слушай, Изот, ты знаешь, куда мы идем?

— Наверное, на Боргундархольм, — оглядевшись, предположил лив. — Там можно неплохо поживиться, если напасть внезапно и решительно.

Я покопалась в памяти. Кажется, Боргундархольм — небольшой остров в Варяжском море, неподалеку от венедских земель, — был под властью данов.

— Верно. — Изот улыбнулся. — Но пока Харальд Синезубый, конунг данов, опомнится и поднимет своих воинов, у нас уже будет все необходимое.

— Но ведь он не отдаст свое добро просто так?

— На острове свой правитель-херсир. Это как у нас на .Руси Владимир — большой князь, и он собирает подати с малых. А у каждого малого князя — свои земли. Бывает, что малые жалуются киевскому на обидчиков, а бывает — молчат. Херсир на Боргундархольме платит Синезубому подати, но может не попросить у него защиты. — Лив налег на весло. — Кто знает, как распорядятся боги…

Теперь я уже совсем ничего не понимала. Пойти с двумя драккарами против могущественного конунга данов было почти то же самое, что сунуть голову в петлю, встать на тоненькую тростинку и надеяться, что она никогда не сломается! И урмане считали это мудрым решением?!

Я ткнулась лбом в ладони и закрыла глаза. Над головой заунывно вопили чайки, внизу плескалось море, а большое полотнище паруса хлопало на ветру, словно крылья Лебединых Дев. Только нынче мы плыли не на сказочный остров Буян, где на Алатырь-камне высечены заветы Рода, а на столь же загадочный остров к мирным людям, которые и не ведали о надвигающейся беде.

Боргундархольм показался на рассвете. Он выплыл перед носом драккара небольшой черной точкой, затем приблизился и разросся в длинную береговую полосу. Я сдавила руками борт. Лавируя меж подводных валунов и бесшумно загребая веслами, урмане направили «Рысь» к острову. Олав поддел под рубаху длинную кольчугу и взялся за щит, Изот перетянул лоб широкой кожаной полоской, а глаз Бьерна почти не было видно из-под странного низкого шлема с длинной, закрывающей нос пластиной. Теперь кормщик походил на хищную, высматривающую добычу птицу.

— Сиди здесь, — негромко велел мне Олав. — Возьми топор, лук и не высовывайся, поняла?

Я кивнула. Мне не было страшно, жалость к живущим на острове пропала, а все внутри дрожало от нетерпения. «Скорее, скорее, скорее», — не понимая, кого и о чем прошу, шептала я.

С берега нас заметили. На каменном, окружившем городище валу заблестели шлемы. Обе «Рыси» ткнулись носами в берег почти одновременно, и тут же, не дожидаясь приказа, урмане посыпались в воду.

— Сиди тут! — исчезая за бортом, крикнул мне Олав. За ним спрыгнул Бьерн, и я осталась одна. Фигурки бегущих к валу воинов становились все меньше, а крики чаек все громче и настойчивей. Вскоре к ним прибавились и людские вопли. Кто в предсмертной мольбе взывал к богам — чужой дан, Олав, Бьерн, Изот или тот молоденький мальчишка, которого я вытащила из болота?!