Берсерк
Шрифт:
— Ты за старшего? — без обиняков спросила я. Мужик окатил меня холодным взглядом:
— Ну я.
— Куда идешь?
— Куда ветер дует, — хмыкнул кто-то из его воинов.
Остальные дружно заржали.
Я раздраженно мотнула головой:
— Пойду с вами до шатров Али-конунга.
— А это еще поглядим… — заикнулся было языкастый, но старший цыкнул на него и оглядел мое снаряжение.
Его взгляд пробежал по легкому мечу, ножам и топорику и задержался на высовывающейся из-под рубашки длинной Бьерновой кольчуге. Воин усмехнулся:
— На что тебе
— Привезла ему важные вести от жены. —Я показала здоровяку дощечку. Он сразу стал серьезным:
— Иное дело. Пойдем.
Мне едва удалось удержаться от язвительного упрека. Не покажи я ему руны — отшил бы за милую душу, а завидел непонятные значки — и зауважал. Ему и в голову не пришло подумать, что может быть сокрыто в этих значках!
— Тебя как зовут? — время от времени оглядываясь на своих воинов, поинтересовался новый знакомец. С ходу выспрашивать имя тоже мог только русич. Другой бы крутил, вертел, сам назывался, а этот — «как зовут?» — и все тут! И не захочешь, а ответишь… . — Мать Дарой звала.
— А меня Болеславом.
Он не добавил «князь» или «воевода», но по одежде и говору он был из тех вольных кнезов [81] , которые ходили со своими дружинами от Ладоги до Царьграда и брались за битву как за работу, была бы только плата…
— Дружина-то твоя? — осведомилась я. Болеслав хмыкнул, покачал русой головой:
— Нет. Я старший, а дружина княжья.
— Владимира?
— Мстислава [82] . По малости лет он дружину водить еще не может.
81
Мелкий князь, старейшина племени.
82
Мстислав Владимирович (г. р. неизвестен, умер 1036 г.) — князь тмутараканский (с ок. 988 г.), кн. черниговский, сын Владимира I Святославича.
Мстислав? О таком князе я не слышала. Хотя после юего отъезда на Руси многое могло измениться. Да и Владимир был уже немолод…
— А где Владимир?
Мой провожатый удивленно приподнял кустистые брови:
— В Киеве, где ж еще? Говорят, будто он прошлым летом ходил в Царьград, глядел на тамошние храмы. У него на примете есть княжна, так она в Царьграде вере учена и не хочет за него идти, покуда он ее веру не примет. Вот он и приглядывается…
Я вспомнила Владимира. Что бы он из-за бабы предал златобородого Перуна, своего защитника и радетеля? Нет, глупости, пустые слухи…
— И тут бьются из-за этой новой веры [83] . Князь Оттон желает окрестить всех данов, а они противятся, — продолжал мой спутник.
— Как это «окрестить»?
— Ну, — Болеслав замялся, — я толком-то не знаю, однако матушка нашего князя призывала специального человека, чтоб мальчонка мог принять новую веру. Человек этот его крестил и нарек другим именем. Так что нынче наш князь перед прежними богами носит одно имя, а перед новым — другое.
— Разве так можно?
83
Имеется в виду христианство.
— А почему нельзя? Одного бога прогневает — у другого защиты
Потешно. Значит, мать Мстислава решила перехитрить богов? Всем угодить и никого не обидеть? Я улыбнулась.
Наш отряд перебрался через небольшой ручей и вышел в лесистый распадок. На полянах, где не было деревьев, возвышались цветные шатры и дымили кострища.
— Саксы там, — указал Болеслав в середину распадка. Я покачала головой:
— Мне нужны венды, — и тут увидела своих. Они копошились на краю леса, у спуска в лощину, и сверху казались маленькими, как древесные мураши. Посреди поляны одиноко стоял Олав. Раньше, когда был жив мой муж, место возле конунга не пустовало… Сердце сдавило болью, и на миг. показалось, что кусты вот-вот Зашевелятся и из них выйдет мой Бьерн. Он окинет лагерь хозяйским взглядом, прикрикнет на ленивых воинов и встанет подле Олава… Но Бьерн не появился. Я махнула Болеславу:
— Вон мои. Прощай, — и не дожидаясь ответа, побежала вниз.
Кто-то заметил меня и указал Олаву. Он приставил ладонь к глазам, всмотрелся и размашистым шагом направился в мою сторону. Я остановилась. Все заранее заученные слова вылетели из головы. Словно за спасительную веревочку, я схватилась за дощечку Гейры. Что бы ни написала княгиня, нужно все свалить на ее беспокойство. Беременная же…
— Что ты тут делаешь?! — грубо, будто желая ударить словами, издалека крикнул Олав..
— Вот… — Я протянула ему дощечку.
Конунг выхватил деревяшку и пробежал глазами по рунам. Гнев на его лице сменился недоумением, а потом растерянностью.
— Не понимаю… Это не похоже на Гейру… О какой опасности она пишет? От кого ты должна меня защитить?
Я закусила губу и развела ладони в стороны.
— Она волнуется о любимом муже. А руны я читать не умею и, что там писано, не ведаю.
— Но почему она послала тебя?! Почему не передала дощечку с Тюрком и ополченцами?
Я спрятала насмешливую ухмылку. Олав сам не ведал, с кем имел дело. Не было больше Дары-простушки…
— Откуда я знаю? Гейра дала мне это и упросила Изота отвезти меня в Сле. А что там написано? Что-то важное?
Не знаю, удался ли мне вид наивной и доверчивой дурочки, но ярость Олава была неподдельной.
— Я приказывал ливу не трогаться с места! — рявкнул он.
— Он уже отправился обратно, — поспешно проворковала я и добавила: — Не гневайся на него. Он не осмелился отказать Гейре в такой малости…
— Малости?! Малости?! Я доверил ему ее жизнь! Непомерная забота Олава о жене стала меня раздражать. Что с ней станется, с этой девчонкой-княгиней?!
Я нетерпеливо тряхнула головой:
— Хватит, Олав! Вернешься — сам разберешься и с ливом, и с женой, а я выполнила лишь то, что она приказала, и нечего на меня орать! Я устала!
Он поджал губы и неожиданно смирился:
— Ладно. Коли ты оказалась тут — оставайся, но в бой не лезь. Будешь жить в лагере и лечить раненых.
Хорошо, хоть не прогнал… Я вздохнула, поправила на плече котомку и двинулась к шатрам. Половина дела была позади. Самая простая половина…
Еще несколько дней дружина Олава одиноко стояла в ложбине, но однажды серым, промозглым утром появился Тюрк с ополчением. Грек оказался прав: многие из учеников Изота попросту не добрались до лагеря. Тюрк не объяснил, кто и когда отстал, а на расспросы Олава угрюмо ответил: