Бес
Шрифт:
— Спрашивай. Нет ничего. что я могла бы и хотела бы от тебя скрыть.
Да, еще один удар. Только непонятно, перед кем она играет эту роль обиженной на своего палача жертвы? А еще непонятно, с какой целью. Воззвать к совести или к прошлым чувствам? И снова восхититься прекрасной актерской игре. Тому, как вспыхнули негодованием ее глаза.
— Осторожнее со словами, Ассоль. Помни, что я всего лишь эксперимент. Твой и твоей матери. Подбирай их особенно тщательно, чтобы не пошла необратимая химическая реакция, которая сожжет все здесь
Отойти от нее на пару шагов назад. Потому что слишком близко начинаю задыхаться. Слишком близко к ней означает в ее власти. Даже сейчас. По истечении десятилетия.
— Почему ты не убежала тогда? Почему спасла… мою дочь?
И внимательно в ее лицо, чтобы уловить малейшую реакцию на последние слова.
Зачем? Да хрен его знает. Знаю только одно — мне это почему-то безумно важно.
Я рассмеялась… сразу после его слов об осторожности. Мне стало до боли смешно.
— Думаешь я тебя боюсь, Саша? Ты, правда, считаешь, что после того, как убил меня и вырезал из меня все живое, я буду чего-то бояться?
Приподнялась на постели и встала в полный рост.
— Знаешь, когда человек перестает бояться? Когда ему больше нечего терять. У меня было не так уж много всего… хотя, может, тебе и казалось, что я несметно богата. И я сейчас не о деньгах. У меня был любимый мужчина, мой воздух и моя жизнь… и его ребенок — смысл этой жизни. Когда их обоих не стало… — голос дрогнул, и я сделала шаг к нему, — мне стало плевать как, когда и каким образом я сдохну.
Еще один шаг, а он невольно делает такой же назад.
— Я спасла ребенка, Саша. Твоя дочь… чужая. Не важно, чья. Я спасла ребенка. Дети не отвечают за грязные и мерзкие поступки своих родителей. Она всего лишь маленькая девочка и… и я хотела, чтоб она жила.
И волной дикой разрушающей ярости желание заставить ее замолчать. Захлебнуться этой долбаной, осточертевшей до чертиков ложью.
— Заткнись.
Шагнув к ней и схватив ладонью за затылок, притянул к себе, чувствуя желание сжать пальцы. Сжать их на хрен на ее горле и не отпустить до тех пор, пока отголоски этой лжи не растворятся в сознании.
— Не смей лгать мне. НЕ. СМЕЙ. ЛГАТЬ.
И снова от себя отбросить, чтобы не убить. Не сорваться и не свернуть эту тонкую шею.
— Не смей говорить о любви. Такая, как ты… такая тварь неспособна любить. И не смей называть выродка Бельского моим.
— Бельский бесплоден, Саша. У него никогда не будет и не было детей.
Я смотрела на его лицо, искаженное бешенством, на жилку, пульсирующую на лбу, на стиснутые в кулаки пальцы.
— Как и у меня… после… — осеклась и усмехнулась. — Не было лжи. Я носила твоего ребенка, а ты от нас отказался. Вот она, вся правда. И знаешь… я рада, что ты нашел меня и привез сюда. Наконец-то, вся эта ложь, лицемерие, игра, все закончилось. И ты… ты тоже для меня здесь заканчиваешься. Потому что нет тебя больше. Есть монстр, убийца, нелюдь… а моего Саши нет. Он умер… Когда-то я себе обещала, что, если его не станет, не станет и меня.
Подошла к нему совсем близко
— Где мой Саша? Куда ты его дел? Зачем ты его убил?
Наверное, так не лгут. Не обманывают вот так сразу, без подготовки. Впрочем, если этот вариант уже был продуман… и если ты актриса с кучей кинопремий за свой драгоценный талант, то ложь становится не просто второй кожей, а легко заменяет первую.
— Сдох твой Саша. Да и не было его никогда. Не было, — от себя руки ее убрал и к лицу склонился, — был только нелюдь. Идиот, поверивший в любовь самой красивой и самой циничной девушки. А идиоты, они всегда умирают, Ассоль. Девочка с самыми зелеными глазами и пустотой в сердце. Знаешь ли ты, что твой жалкий муженек уже несколько часов в моей клетке томится? Трусливый шакал… стоит мне лишь взять нож и приставить к его горлу, и он протявкает мне всю правду.
И даже не вздрогнула. Ни грамма удивления в глазах или хотя бы сожаления.
— Настолько безразлична чужая жизнь? А, Ассоль?
И на мгновение замолчать, ожидая реакции… которой по-прежнему ноль. Ноль.
— Что ты такое? ЧТО.ТЫ. ТАКОЕ? Почему тебе наплевать на жизнь своего мужчины и в то же время ты спасаешь чужого ребенка?
— У детей есть впереди целое будущее, шансы… а Витя… Витя, как и моя мать, все за деньги, все ради выгоды.
Смотрю куда-то в никуда…
— Он не заслужил смерти, я его жизнь в ад превратила. Ни любви, ни счастья он со мной не нашел. Витя неплохой… нет. Не жестокий. Зря ты его пытаешь. Не был он со мной почти за эти годы. Не подпускала его.
Потом в глаза Саше посмотрела и сильнее впилась в воротник его рубашки.
— Можешь не верить… ничему не верь. Это не имеет никакого значения. А Витя… если я буду умолять не убивать его, он умрет долго и мучительно. А так, может, ты это сделаешь быстро.
— А ты? Ты не как твоя мать?
Она все сильнее цепляется за мою рубашку, а меня потряхивает в ответ на этот жест. Нельзя так реагировать на женщину, которую вдоль и поперек изучил. Нельзя возбуждаться при таком разговоре… возбуждаться на женщину, которую трахал всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Так не бывает у нормальных людей. Чтобы по истечении долгих лет только на нее одну стояло так, что приходится собственные зубы в крошево стискивать, иначе сорвешься.
— Ты не ради выгоды тогда? И сейчас? Все ближе и ближе… не ради выгоды?
Он так странно выглядел сейчас… словно сквозь ярость прорвалось какое-то дикое отчаяние, боль невыносимая, и в глазах его заблестела, складкой между бровей пролегла.
— Какая мне выгода от любви к тебе, Саша? Где ты выгоду эту увидел? — не выдержала, лицо его руками сжала, — Бежать с тобой куда глаза глядят, наплевав на мать? В тюрьме у тебя в ногах валяться? На кокаине всю жизнь сидеть… или здесь пощады вымаливать?
Сильнее скулы его стиснула, потом грубо в волосы зарылась и что есть мочи сжала, начиная дрожать всем телом.