Бес

Орлова Вероника

* * *

И все же ощутить, как взрывается ударной волной в грудной клетке эта самая жизнь. Взрывается голос Мороза, растерянно бормочущего едва ли не самые важные слова.

— Живая она. Как есть живая.

А я кулак ко рту приложил, чтобы не заорать в облегчении, чтобы не закричать, что она правильно все сделала. Моя девочка, не посмевшая оставить меня одного. Сейчас, когда вдруг остро понял, что смог бы простить ей многое. Слишком многое, кроме смерти.

— Хотела украсть и сбежать с ребенком, но мы ее остановили. А сейчас лежит без созн…

— СТОП. С каким еще ребенком?

И вновь ощутить, как возвращается холод… как на затылке вновь от ужаса волосы зашевелились. И ужасной догадкой —

она решила отомстить мне? Забрать то единственное ценное, что я имел? То единственное, за что, и я вдруг сейчас это понял, я мог убить ее сам, если бы намеренно навредила девочке? Потом сам же подыхал, да, каждый оставшийся свой день без нее… но за этих детей я отвечал одновременно перед Богом и самим Дьяволом. И он ждал меня по ту сторону моей финальной точки, чтобы призвать к ответу. Впрочем, я всегда знал, что пересеку гребаную конечную черту именно с Ассоль. Неважно, вместе с ней или через сутки-двое после нее… но я догоню мою лживую девочку. Непременно догоню. Иначе мое погружение в Ад потеряет свой болезненно-острый вкус.

* * *

Сначала к ней. Потом будут камеры. Потом будут разговоры со службой охраны. Потом весь остальной мир. Сначала она. Как бы я ни презирал себя за это, но оказалось легче нестись на долбаном вертолете сквозь бешеные порывы ветра под проклятия и крики страха опытного летчика, нервно дергавшего руль аппарата, чем свернуть с до боли знакомой дороги. На самом деле, совершенно не имело значения, где именно находилась сейчас она. Впрочем, как и всегда. Сколько бы лет ни прошло. Как бы мы ни выросли и не изменились, я всегда шел к ней. Неважно, с какой именно целью. Хотя разве не она сама всегда и была той самой целью?

Когда зашел в свою комнату, в которую ее предусмотрительно перевели охранники, ожидал увидеть что угодно, но только не Ассоль, лежащую в моей рубашке неподвижно на кровати. Почему-то думал, что она должна была уже прийти в себя за это время. Подошел к ней и склонился над постелью: слишком ослабла, видимо. Проверил запястья, но никаких уколов ей не ставили. А это значит, что эта стихия для нее стала настоящим ударом. И тут же ухмыльнуться собственным мыслям: я был для нее основным ударом. Я. Но ведь не этого я добивался все эти годы? А теперь нависал над ней грозовой тучей и жадно смотрел, как дышит. Чертова ведьма. Как ты сделала так, что мне теперь и не нужно было ничего больше? Просто стоять и смотреть, что ты дышишь.

И снова дает о себе знать чертова зависимость. Снова эта дрянь начинает корежить изнутри. Безжалостно вгрызается в мышцы, требуя коснуться ее лица. Всего лишь раз провести кончиками пальцев по такой бледной и такой нежной коже. Зачем? Понятия не имею. Моя болезнь в такой близости к ней прогрессирует с каждым днем, с каждой минутой все больше, мутирует, становясь все беспощаднее и отвратительней.

* * *

Который раз подряд я пересматривал сохранившиеся видеозаписи с камер? Наверное, пятый или шестой. Приблизив к монитору лицо настолько близко, чтобы вновь и вновь попытаться прочесть ее слова, нет, выкрики, брошенные в лица тем, кто наставил на нее оружие. Ублюдки. Я заставлю каждого из них харкать кровью за это. За то, что едва не позволили ей умереть.

Я видел все. И судорожное открытие клетки откуда-то добытым ключом. Скорее всего, моя ведьма стянула его из подвала при нашей последней встрече. И бег по коридорам лаборатории, бег, спотыкающийся и в то же время лихорадочный. Ассоль до паники боялась воды. После того случая на озере, когда едва не утонула, моя девочка, насколько я знал, никогда не заходила больше в водоемы. И я смотрел, как периодически она останавливалась, растерянно глядя на подступающую воду и теряя драгоценные секунды. А я, я идиот… просто одержимый ничтожный идиот, который впивался пальцами в край стола и вдруг ловил себя на мысли, что пусть лучше она сбежит.

Пусть сбежит. Я все равно найду свою дрянную девочку. Где бы она ни была, где бы ни пряталась от меня. Пойду по ее следу, различая его среди тысячи других. Выгрызу ее у любой твари, если буду знать, что она жива.

И еще ближе к экрану, чтобы почувствовать, как сорвалось сердце. Мороз, ты самый настоящий придурок. Она не крала девочку. Алена сама спустилась туда. Наверное, искала меня. И она не оставила ее. Дьявол… почему она не оставила ее? Зачем ей чужой незнакомый ребенок? Повлиять на меня? Требовать свободы? Но ведь она не могла знать, что Алена моя дочь? Если только девочка сама не сказала.

Бред. Ассоль не просто рисковала собственной жизнью, пытаясь открыть заклинившую дверь и вытащить ребенка. В какой-то момент мне показалось, что она просто перестала бороться. Чертовщина какая-то… в какой-то момент она просто опустила руки, словно решила остаться там. С ней? Не оставлять девочку одну.

И тут же едва не вскрикнуть, когда дверь разлетелась вдребезги под напором воды, и Ассоль схватила ребенка и побежала. Раз за разом я пересматривал именно этот момент. Как она резко поднимает ее и, словно драгоценную ношу… словно собственную малышку, прижимает ее к себе, срываясь на бег. Прямо в руки к тем, кто тут же выдернет Аленку из ее рук.

А потом просто вырубиться. Отключиться, тупо уставившись в черно-белый монитор. Туда, где она кричит… кричит нечто настолько дикое для меня. Дикое в ее исполнении. Нечто, что подтвердят слова Мороза. Моя девочка сошла с ума. И свела с ума меня самого неожиданно пронзившей догадкой. Ни хрена Ассоль не спасала моего или чужого ребенка. Там, в черно-белом прошлом, записанном видеокамерами, моя обезумевшая девочка спасала свое. Своего ребенка.

ГЛАВА 16. БЕС. АССОЛЬ

Она спала. Снова спала, а я снова ощущал себя верным псом, охранявшим сон своей хозяйки. Затаившим свое дыхание и не сводившим глаз с ее лица, чтобы не пропустить ни одного стука ее сердца, равномерно звучавшего в абсолютной тишине комнаты. С одним лишь отличием: я был одновременно тем, кто мог разорвать любого, кто посмеет стать ее врагом, как и тем, кто разорвет ее саму. Потом. После этого разговора, которого ждал, который высиживал вторые сутки возле ее постели, не желая будить ее. Более того, я приказал, чтобы ей вкололи снотворное, как и витамины. Слишком многое ей пришлось пережить за последние дни. И нет, это была не жалость. Забота? Хрен его знает. Я просто привык заботиться о ней. Это было само собой разумеющимся. Причинять боль, мучить, смотреть, как сворачивается клубком на кровати, а после воет подобно раненой волчице, было сродни обоюдному испытанию. Просто проходили мы его с ней в разное время. Я — немного до начала самого процесса, когда принимал решение о нем. Она в ходе самого действия. А вот забота о ней была чем-то естественным, необходимым не столько ей самой, сколько мне.

Просто смотреть и знать, что дышит. Что не осталась там, внизу, под толщей воды, с громким ревом ворвавшейся в подвальные помещения и разнесшей к бесам многочисленные постройки на острове. Слишком близка была к этому, с учетом ей личного неконтролируемого страха именно перед этой стихией.

Просто смотреть, как равномерно двигается ее грудь, и слышать тот самый стук сердца, чувствуя, как к самому горлу накатывает паника только от мысли, что мог лишиться этой возможности. Через пять минут, может, через тридцать или через три часа или минуты она откроет глаза, и нас обоих захлестнет наша ненависть. Любимая, взлелеянная годами боли и ярости. Через какое-то время я снова буду ломать ее, ломать больно и беспощадно. Но сейчас… сейчас я позволил себе просто наслаждаться осознанием того, что она жива. Так много в нашей ситуации сейчас и так отчаянно мало, стоит только вспомнить, кем она была и, черт бы ее подрал, остается для меня до сих пор.