Бета-самец
Шрифт:
Никак не мог сладить с дверью. Собрался звать на помощь маляров из соседней квартиры, которые с оглушительным шорохом шкурили потолок, утопая в гипсовом облаке. В последний момент передумал. Накинулся с ожесточением.
— Сейчас… заедает, зараза…
Анна стояла возле лифтов, внимательно наблюдая, как Топилин терзает дверь. Ключ проворачивался, язычок втягивался, но, видимо, не до конца. Оставались какие-то миллиметры, но держали намертво. Крутанул ключ, одновременно придавив дверь коленом. Открылась.
— Готово.
Анна успела
— Открыл. Можно заходить.
Кивнула, но с места не сдвинулась.
Внизу рабочие разравнивали граблями будущий газон. Овощные ларьки, парикмахерская, аптека. У фонтана перед Дворцом пионеров собачники выгуливали своих питомцев. Дальше, за хрущевками, — цеха ликеро-водочного завода, через несколько кварталов — руины неработающей котельной.
— Покурим?
Топилин подкурил и протянул ей зажженную сигарету.
— Никогда не бывала на таком высоком этаже, — сказала Анна, разглядывая крыши.
— И как? — поинтересовался Топилин.
— Высоко.
Закурил сам. Угадать, о чем она думает, Топилин не пытался. Тем более спрашивать. Лучше не лезть. Все ненадежно.
Под самым домом с громким шипением тормозов маневрировал самосвал, приехавший за строительным мусором. Докурив, Топилин вынул карманную пепельницу, стилизованную под очечник, раскрыл.
— Бросай.
Разобравшись с окурками, протянул Анне пакетик с влажными салфетками. Она рассмеялась:
— Ты прям как Филеас Фогг.
Вытерли руки, отправили салфетки к окуркам.
Анна вернулась в подъезд, двинулась в сторону своей новой квартиры.
— Прихожая двенадцать метров. Тут вот, слева, напрашивается шкаф-купе, — рассказывал Топилин, следуя за Анной по бетонному коробу. — Стяжка, как видишь, уже есть, стены оштукатурены. Неплохо причем. Сам в первый раз здесь.
Пройдя прихожую, Анна остановилась перед кухней. Топилин решил: пытается представить квартиру, которая вылупится из бетона и штукатурки. Здесь, стало быть, кухня — стол, стены теплого оттенка, магнитики на холодильнике, облака в окне… здесь — спальня… большая кровать… Топилин смотрел ей в спину, в ее голубую джинсовку, и с обстоятельностью бывалого риелтора расписывал достоинства жилья.
— Кухня пять на четыре. Удобно. Потолки три метра. Кладовка. Примыкает к ванной, так что можно туда стиралку убрать. Очень удобно.
Развернулась к нему лицом.
Топилин отвел взгляд и продолжил:
— Комната налево — двадцать два, направо — восемнадцать.
Обратно гнал как ненормальный. Проскакивал на красный, моргая фарами, выдавливал с полосы каждого, кто мешал. Перерыв у Анны заканчивался, нужно было успеть. Но главное, пока он так гонит — можно молчать.
24
Вечером я вернулся с занятий домой и впервые увидел, как выглядит взбешенный отец. Меряя быстрым шагом гостиную, подергивая низко наклоненной головой —
— Что-то случилось?
Отец остановился, навел на меня лихорадочный взгляд. Видно было, что изо всех сил старается держать себя в руках. Открыл рот с таким видом, будто собирался рассказать мне всё спокойно и подробно, и застыл так, с открытым ртом, немой, меняющийся в лице.
— Нет, это же черт знает что! — закричал наконец. — Это же… беспредел!
Он убежал в мансарду, а я огорошенный уселся на диван и раскрыл попавшийся под руку сборник рубаи. Отец вышагивал наверху, я цеплялся за Омара Хайяма. Примерно через час слепого блуждания по строчкам, проголодавшись, я отправился на кухню. На столе лежала записка, написанная маминой рукой: «Уехала в Долгопрудное за Зиной. Зина сломала ногу. Будет жить у нас. В холодильнике вареные сардельки». Почему-то именно ритм этой записки — рваный и сбивчивый, навевающий ассоциации с грубым заедающим механизмом — передал мне отцовский испуг. С изумлением я понял, что боюсь и не желаю маминого возвращения.
«Смесил-слепил меня Господь. А я при чем?» — завертелась в голове единственная запомнившаяся строчка.
— И что теперь? — спросил я записку, стол, стул, темное окно, баночки с крупами, шкафчики на стенах, двухкамерный холодильник ЗИЛ.
Появился отец. Одетый. В руке щекастый рыжий портфель, подаренный мамой. Папа подошел ко мне и остановился как-то внезапно, будто заметил преграду в последний момент.
— Это невозможно, — буркнул он в пол и пошел к выходу.
В дверях, застегивая пиджак, сказал:
— Я в больнице. Не знаю, когда буду, — пожал плечами и добавил тоном скорей вопросительным: — Завтра… — и снова сорвался на крик: — Не знаю!
Я впервые остался в столь позднее время один. Я стал ждать.
До сих пор всё улаживалось, уладится и теперь.
Ждать пришлось долго. Переулок ворочался во сне, то потрескивая сучьями, то покашливая из темноты. Я успел доделать одно из скучных заданий — акварельный рисунок греческой колонны. Читать больше не пытался.
Уселся на диван, потом прилег. Слушая бесконечную считалку ходиков, я уснул, а когда проснулся, в открытых окнах сверкало и щебетало утро. Я полежал немного, покрутил в памяти странную вчерашнюю новость и услышал, как во дворе отрывисто крякнули ворота.
Выскочил во двор и увидел ее. Поддерживаемая под руку мамой, она только что шагнула во двор. Образ Зинаиды, который подсовывала мне застигнутая врасплох память, не совпадал с действительностью. В бесцеремонном утреннем свете перемены, произошедшие с ней после приступа и жизни в Долгопрудном, кололи глаз. Она была как разорванная на клочки и неумело склеенная фотография. Правая ступня Зинаиды была уложена на гипсовую лонгету. Она стояла, перенеся вес на здоровую ногу, и рассматривала дом. Мне показалось, искала в окнах силуэт отца.