Бета-самец
Шрифт:
Ответить ему, как оказалось, — нечего. «Скажи, что любишь ее. Женись. Побудь счастливым», — закончилась лирика с видом на дождь. Окостенел и выпал в осадок, как только позволено сказать, жениться, побыть. Не по плечу мужская ситуевина. Что делать, Саша, не по плечу.
Все хуже, чем ты думал.
Медвежья шкура свалилась со стены и улеглась зубастым меховым комом.
— Все серьезно и, кажется, безвыходно.
Анна убрала со стола руки, и Топилин подумал: «Наверное, боится, что я стану хватать».
— Как скажешь, — поспешил он согласиться — это было короче
Она кивнула.
— Да. Так.
Официант принес заказ: фруктовый салат и бисквит для Анны. Все было очень, очень серьезно — но она собиралась съесть бисквит с фруктовым салатом.
— Прости. У меня всегда зверский аппетит, когда нервничаю.
26
Снова и снова я возвращаюсь к бестолковым своим попыткам объяснить, а лучше бы оправдать мамин выбор. Каждый раз, выстроив по ранжиру все крупное и существенное, я выуживаю из памяти тот ничем не примечательный вечер.
Я мою на кухне посуду: сегодня моя очередь. Мама сидит за столом и разговаривает по телефону с бабой Женей — точнее, слушает ее рассказ о поездке в Петербург. Баба Женя произносит новое старое название города полностью, смакуя каждый слог: Санкт-Петербург. Съездила туда на деньги, вырученные от продажи ваучера. Специально, чтобы побродить по Эрмитажу: «Когда еще получится, времена-то какие».
— Какая-то фря с начесом пускать меня не хотела. Я, видите ли, в затрапезных кедах. А у них, видите ли, музей мирового значения.
Баба Женя кричит так громко, что маме приходится держать трубку на отлете, — мне слышно каждое слово.
— Подправить бы ей начесик, так милиционер на входе. Пришлось бабушке комедию ломать. Глянула по сторонам — вроде иностранцев нет. Обложила ее по-французски с головы до ног, фыркнула возмущенно. Пропустила, куда она денется — «пардонема, пардонема»… Мариночка! Я вечером вышла ни жива ни мертва… Это невероятно! Ватто, Сезанн, Матисс! Зарядилась лет на сто вперед!
На кухню заходит папа и кладет под хлебницу деньги.
Там нечто вроде семейного сейфа. «Пап, мам, у меня на проезд закончилось. — Возьми в сейфе».
Зарплаты задерживали по несколько месяцев. Папа стал приносить деньги с дежурств. Иногда как давали — в конвертах. Так же, в конвертах, и совал под хлебницу.
Сделав дело, папа собирается уходить — а мама смотрит на него так, что я краснею и утыкаю взгляд в мокрую тарелку. Папа с нервной поспешностью поворачивается к маме.
— А я при чем? — бросает он хмуро. — С голоду сдохнуть, что ли?
И выходит из кухни.
Мама сворачивает телефонный разговор, кладет трубку — и долго смотрит в темное окно тоскливым ищущим взглядом.
Я расставляю посуду в сушилке. Вставая в металлические пазы, тарелки хрустят и цокают.
Мамин мир разваливается по кускам, как застигнутая дождем бутафория. Нерадивые грузчики ушли на обед, бросив декорации под открытым небом, — тут-то и хлынуло. Сейчас ливень размоет клей, просочится в щели, побежит по стенам, слизывая обои. Вывалится окно, тарелки из шкафчика посыплются на вязкий
Какой у нее был выбор?
27
Однажды Топилин перестал верить в сумасшествие Зинаиды. Что она всерьез и неизлечимо больна. Что любой припадок может стать последним — и она не вернется оттуда, куда уходит. Не верил, и всё. Как не верил, к примеру, в полтергейст, фэн-шуй и всеобщее равенство. Неизлечимая болезнь — так он рассуждал — подобна вражеской армии, которой некому дать отпор. Всё совершается быстро: ранил, ранил, убил. А Зинаида живее всех живых. Сериалы смотрит, читает журналы. От гибели откупилась — да и то не за свой счет. Неубедительная какая-то шизофрения: без галлюцинаций и бреда, без жутких мимических калейдоскопов. Невелик труд трижды в год в течение двух недель, пока длится курс лечения, потерпеть соседство настоящих психов в клинике доктора Хорватова. В палате «люкс», в компании своей спасительницы Марины Никитичны. Птички в вольере, кабинет релаксации. Лафа полнейшая: круглосуточный присмотр, рацион отменный, каждый год курорт. На такую жизнь несложно найти желающих среди самых что ни наесть здоровых. То есть Топилин допускал, что в самом начале психические проблемы имели место быть (бутафорские снежинки в памяти заметали молодую бедрастую Зинаиду с косичками Падчерицы). Допускал. С кем не бывает. Короткое замыкание. Психоз. Его самого, случалось, нервы заставляли выделывать презанятнейшие кульбиты.
— Запаситесь терпением, — отрезал доктор Хорватов, когда Топилин поинтересовался, может ли эта болезнь длиться так долго, проявляясь так редко.
«Запаситесь терпением»… Решил, что Топилин пытается выяснить, сколько проживет Зинаида. Не пожелал развивать тему. А мог бы, учитывая величину гонораров. Впрочем, не в интересах доктора правильно понять этот вопрос — именно ввиду размера гонораров. «Вы правы, Зинаида симулянтка. Она совершенно здорова. Я не буду ее больше наблюдать», — глупо было рассчитывать, что он так скажет.
Но Топилин и без его признаний не верил. Довольно долго.
Наведываясь к маме, присматривался к Зинаиде, искал несоответствия между ее поведением и параграфами психиатрических учебников. Собирался показать ее каким-нибудь незаинтересованным нездешним светилам.
А потом звонила мама и произносила эту ненавистную фразу, которую он распознавал еще по первому зудящему звуку: «Зине плохо, Саша». И Саша бросал все и мчался к маме. А вчерашняя симулянтка, которую он чуть было не вывел на чистую воду, торчала из своего небытия, как морковка из грядки.
Пока в клинике Хорватова не появилась «скорая» для перевозки больных, возить приходилось самим. Они ехали, мама придерживала Зинаиду, чтобы та не заваливалась. Фантастический Зиноовощ — с морщинистым лицом, с маникюром, с хлипким хвостиком на затылке. И кажется, что мчатся они не в психиатрическую клинику, а на выставку достижений народного хозяйства, где ждут их салют и медали.
Сегодня подходящий день, чтобы вновь перестать верить в ее болезнь. Мама с Зинаидой возвращаются из Греции.