Бета-самец
Шрифт:
Ну уж нет. Мы так не договаривались.
5
Конюшня расположилась за лесополосой, на краю вертолетного поля. Построена она была из дорогого «итальянского» кирпича — но без единого прямого угла — и казалась заваленной сразу на все четыре стороны: солдаты строили как умели. Напротив конюшни — такой же кривенький домик, за ним какие-то хозяйственные постройки. «Не всё же сиднем сидеть, нужно и в люди иногда выйти», — решил однажды Топилин и отправился знакомиться с конюхом утренней
— Отметим день лапландских ВВС? — сказал Топилин щуплому солдатику, открывшему дверь. — Больше не с кем. А надо.
Солдатик поначалу задумался.
— Командир вроде в части, — печально рассуждал он, разглядывая бутылку, — лазит… мало ли…
Широко шагнул назад, пропуская Топилина.
— Да ну на фиг!
Познакомились. Конюха звали Колей.
Полы подметены, на столе вымытая тарелка. На тумбочке семейная фотография на фоне военкомата — папа и мама: в глазах тревога, на губах улыбка, — и Коля, уже стриженный наголо, уже примеривающий суровый взгляд защитника отечества. На стене возле двери — другая рамка: выдержка из устава, напоминающая о том, что ждет солдата, самовольно покинувшего часть.
— Мне тут до Нового года чалиться, — сообщил Коля. — Немного осталось.
Голос негромкий, но внятный — вполне соответствующий внешности: черты мягкие, покатые, но лицо не похоже на обмылок, не выскальзывает из-под взгляда.
— Живем, считай, через поле. Скоро год как. А всё незнакомы. Я сначала и сам к тебе собирался. В гости.
Котировки росли. Коля принял его за Сергея.
Подумав недолго, Топилин решил, что такой поворот его, пожалуй, устроит. В конце концов, не для того ли и затевался маскарад? Спрятаться от самого себя, от самого себя отвлечься… Побыть усопшим? Почему бы и нет? Здесь его считают живым. К тому же их многое сближает.
— Мне тебя видно, когда ты в сортир идешь. Это ж на мою сторону… Смотрю, думаю: надо бы познакомиться. Всё откладывал. Думал, как прийти, чё сказать.
— Зря думал. Просто пришел бы.
— Да о то ж…
Нужно было решить, какого именно Сергея разыграть перед Колей. Реальный Сергей — дачник-неудачник был исключен сходу. Перед ним был самый натуральный дембель, уже дождавшийся приказа министра обороны об увольнении в запас и доживающий в армии последние месяцы. А представить служивому неудачника — все равно что войти с женским макияжем в футбольный бар. Без пяти минут дембелем, правда, Коля совсем не смотрелся: никакой отвязности, весь в сомнениях, как новобранец.
Конюшенное хозяйство освещалось электричеством от хрипатого дизеля, запертого в тесный бетонный короб. На двери красовался значок-трилистник «Осторожно, радиация!». За дизельной высились две кучи, угольная и навозная.
Коня звали Ятаган. Коля величал его Яшкой.
— Только хозяйка запрещает его Яшкой звать.
— Почему?
— Хрен ее знает. Антисемитка,
И Коля завел долгий рассказ о том, сколь много претерпевает он от Юли.
— Если, к примеру, стремя плохо держал, когда подсаживал, она может и по спине хлыстом зафигачить. Нервная, бля. На прошлой неделе приехал на нем к столовой без подхвостного мешка, он посрал, а Юля из окна заметила — командиру нажаловалась.
Так и закончилась, щелчками хлыста и подхвостным мешком, сказка о волшебной наезднице, что будоражит осеннюю натуру стремительным гулким галопом. Четырежды в неделю. В ветер и в дождь.
Бутылка «Remy Martin», распитая из армейских болотного цвета кружек, сделала их друзьями.
Сергей сочинился сам собой.
Синяк сошел не до конца — желтел широкий развод под глазом, и нужно было объяснить его происхождение. На подоконнике лежала резиновая полицейская дубинка. Глядя на нее, Топилин вспомнил, как однажды стал свидетелем разгона пикета любореченских несогласных возле Дворца спорта. Это место, как узнал в тот день Топилин, специально было отведено для митингов молодых, да борзых: тихий центр, вокруг позднесоветские девятиэтажки, начавшие когда-то вытеснять частный сектор, но остановившиеся на полпути.
Когда Топилин вывернул с Пантелеевской, несогласную ребятню уже прессовали. Уже волокли в спецавтобус какого-то буйного, спешившего прокричать о свободе слова и гражданском долге. По тротуарам сонного перекрестка как ни в чем не бывало шагали прохожие, за спиной у Топилина остался буднично шумевший проспект. Тем верней приковали его внимание эти странные дети, самоотверженно подставлявшиеся под полицейские дубинки при полном отсутствии зрителей.
Топилин вышел из машины. Несколько полицейских оглядели его с ног до головы и молча отвернулись.
Один из митингующих стоял посреди фонтана, сбежал туда от разгоняющих. С виду чахлый, с тонкими длинными руками. Затевался кричать длинные, явно не подходившие для кричалок, фразы: про конституцию, про полицейское государство. Наконец в фонтан спрыгнул здоровенный полицейский. Подкрался сзади, с размаху приложил дубинкой по спине. Парень дернулся и упал ничком, обдав полицейского водой по самую промежность. Тот постоял, поиграл желваками и, ухватив за ворот несогласного, принялся окунать его в воду. Выдергивал богатырским рывком, как гирю в качалке, и снова топил.
Коля опрокидывал первосортный коньяк с таким задором, так трогательно сопел и прикрывал от удовольствия глаза, что Топилин наливал себе поменьше: пусть поблаженствует солдатик. К сигаре тот прикладывался редко. Туго надувал щеки и, выдыхая, вытягивал шею, как делает большинство сигарных новичков, — будто помогая дыму добраться до намеченной точки.
— А ты пропал, я смотрю. Не видно тебя было.
Топилин посмотрел пристально. С мужественным прищуром.
— Акцию проводили, — сказал он и густо пыхнул сигарой.