Бета-самец
Шрифт:
— Саша, — представился Топилин, подходя к сетке.
— Сема, Семен, — представился сосед. — Серега-то говорил, небось, про меня. Мы с ним нормально так контачим. Он-то сам на месте, нет? А то я давненько не заезжал.
Пожали руки, Сема молча уставился на Топилина, ожидая пояснений.
Из слов Семена было понятно, что о смерти соседа он не знает, и Топилин — сказались, видимо, недели, проведенные в скуке, — решил воспользоваться его неосведомленностью.
— Меня Сережа пустил пожить.
— Я так и понял.
— Мы одноклассники.
— А сам где?
— К
— Я по-о-онял, — протянул Сема таким тоном, будто был искренне удивлен тем, что действительно понял Топилина.
— Весной обещал наведаться. Я пока присматриваю.
— Понял. И за моей заодно присмотришь. Сразу видно, приличный человек, не колдырь. И Сережа такой же. Не пил, ничего… Так, значит. А то вдруг съехал, не предупредил… У тетки он, значит.
Сема начал похихикивать, пригласительно эдак: «Не правда ли, смешно как? Весело как, не правда ли?» Налаживал контакт.
Разыграть перед соседом бездомного горемыку, одноклассника Сергея, показалось Топилину недостаточно. Сема располагал к большему. Вся его оплывшая, но подвижная фигура, и звенящая бодрость, и плохонькие ботинки, натертые до блеска, — предупреждали: внимание, счастливый обыватель.
— Слушай, — сказал Сема вкрадчиво и замолчал с таким видом, будто уже догадался о чем-то важном, но решил подумать еще секунду. — А Сережа не собирается, случаем, дачу продавать?
— Собирается, — сходу согласился Топилин.
— А за сколько?
— Не знает пока. Просил меня выяснить к весне насчет цен. Покупателя подыскать.
Сема колыхнул бедрами, напомнив Топилину Боба, когда тот принюхивается и всматривается, пытаясь понять, пора ли молотить хвостом в знак величайшего уважения к кормильцу — или этот подозрительный тип опять вынес несъедобную гадость.
— Мил человек, так я ж тот, кто ему нужен, я, — выдохнул Сема с тихим стоном и погладил себя по груди. — Пусть мне продаст. Я и цену дам, — он улыбнулся. — У меня ж свояк на пенсию собрался. Хорошо бы ему дачкой на пенсии обзавестись. Нам бы тут бы рядышком.
Вскоре они сидели в доме Семена, возле шипящей, трепещущей синим цветком газовой плиты, и пили из термоса чай с малиной. Чай с малиной был хорош.
— Я еще такую наливку делаю… ммм, — подкатывал Сема глаза. — А какие у нас тут огурцы! Сергей, тот не любитель с землей возиться, факт. А нам бы только дорваться.
К чаю прилагались теплые домашние пирожки с рисом и яйцом, напеченные Семеновой женой. Знал, знал толк в мелких усладах. Ехал всего лишь дачу осмотреть, проверить, не потекло ли где, не разбило ли ветром окно, — а на десерт себе припас малиновый чай с пирожками, с видом на заснеженный сад: заботливо подрезанные деревья, кусты, обвязанные на зиму мешками. В том, как Сема промокает пролитые мимо чашек капли — уголком салфетки, чтобы не переводить сразу всю, как он долго пристраивает стул — чтобы на удобном расстоянии от стола, но и в стенку не утыкаться взглядом, в том, как улыбчиво и благоговейно он обхаживает нужного человека, — чувствовалась основательность, с которой не пропадешь.
И она всерьез раздражала Топилина.
Он понимал, он видел, что
«Нет, позвольте! — мысленно возражал Топилин. — Изначально-то не ради мещанского рая старался. Так вышло. Само приложилось… А этот, с малиновым чаем…»
— Если рядышком со свояком здесь осесть, может, и совсем сюда перебрались бы. Протянут же сюда когда-нибудь газ и воду. Тут раздолье. А что вертолеты, так то ерунда. В городе машины, какая разница. Мы бы на двух участках чего бы только не вырастили. Может, даже улей бы завели. Свояк у меня мозговитый.
Рассказывал вроде о даче — получалась одиссея о путешествии по молочной речке вдоль кисельных берегов: сорок банок огурцов этим летом закатали, пять банок малины, а как хорош шашлычок на свежем воздухе, да с помидоркой, только что сорванной с грядки… Слушая Сему, Топилин вспоминал о своем собственном, брошенном на произвол судьбы свежеотремонтированном доме.
Он съездил домой неделю тому назад.
Выстирал одежду, принял пенную ванну, как любил — с коньяком и сигарой. Походил по комнатам в халате и мягких тапочках, пиццу в микроволновке разогрел.
Проклятая пыль была повсюду. Рита Анатольевна явно забросила уборку. На кровати в спальне — записка: «Александр Григорьевич, месяц я доработала. Жду дальнейших указаний. Позвоните, пожалуйста».
«Ну вот, доработала, — усмехнулся Топилин. — А как же, позвольте, ответственность? Преданность? Как же забота о хозяйском имуществе? Хозяин пропал в круговоротах эпохи, но старая верная служанка продолжает содержать вверенный ей дом в идеальном порядке. Ждет, так сказать, и верит, все тряпки стерла, дожидаючись… А сколько было преданности холопской во взгляде, упреждающей угодливости. “Завтра, Александр Григорьевич, ветер обещали. Вы, я заметила, окно на ночь приоткрываете. Так я теплое одеяло на нижнюю полку переложила. Если, не дай бог, замерзнете ночью, чтоб долго не искать”. Обманщица! Вот всё мне ненастоящее досталось, всё. Даже холопство».
— Хорош кочевряжиться, — сказал он вслух, усаживаясь в любимое кожаное кресло. — Ты и сам ненастоящий.
Вот кресло — настоящее. Мэйд ин Итали, Gardini. Пять лет как куплено, а до сих пор как новое, кожа мягкая, ласковая.
В окне, в дальнем конце улицы, — угол дома Литвиновых.
Когда он был женат на Вере и они занимались любовью в этом кресле, Вера просила не задергивать шторы: все равно стекла тонированные.
Дом нужно будет продать.
Документы на фирму Антон вполне мог отредактировать. С фирмой можно не рыпаться, наверное.
Всё придется начинать заново. Без Антона. А без Антона он не умеет.
«Рано пока. Чуть позже», — заверил он себя и уехал в «Яблоневые зори», прихватив теплые носки и фотоаппарат.
— Все хочется тебя Сергеем назвать.
— А?
— Задумался? Говорю, всё хочется тебя Сергеем назвать. Одежда-то его. Так и вертится на языке.
— Как говорится, хоть горшком, только в печку не ставь.
— Кстати, он у меня кипятильник одалживал.
— Да, на кухне лежит. Принести?