Без бирки
Шрифт:
Наблюдение за тем, чтобы вновь поступающего в лагерь заключенные правильно и своевременно нашивали на свою одежду полученные номера было возложено на дневальных бараков. Они выдавали новичкам на время их работы иголку и нитки, а затем их, уже занумерованных, представляли перед лицом лагерного начальства. Кучка таких, уже прошедших проверку, толпилась у выхода из барака КВЧ, а их дневальный, опираясь на палку, по военному вытянулся перед столом, за которым сидело начальство: - Разрешите быть свободным, гражданин старший лейтенант!
– Бывший профессиональный военный обращался к старшему в чине начальнику УРЧ, хотя дело относилось больше к компетенции начальника по режиму, молодому офицеру с кислым
– Будешь свободен через двадцать пять лет!
– Сострил на свой всегдашний манер старший лейтенант. Власовец криво усмехнулся и, тяжело припадая на толстую палку, поковылял к двери. Свой "бессрочный срок" он, действительно, только еще начинал.
К столу подошла новая группа лагерных новоселов, ожидавших в углу своей очереди. Эту возглавлял дневальный совсем другого вида, чем бравый штабс-капитан. Он остановился перед начальством уныло понурясь и, глядя в пол, что-то невнятно забормотал. Это бормотание перебил начальник УРЧ: Когда ты научишься правильно обращаться к начальству, жэ-триста восемнадцатый? А ну, отойди и повтори обращение!
Кушнарев - это был, конечно, он, ссутулясь еще сильнее, отошел на пару шагов назад, затем вернулся и сдавленным голосом забубнил уже более внятно: - Дневальный барака номер три, заключенный номер жэ-триста восемнадцатый...
– затем следовал доклад о том, что для проверки их личных номеров им приведены сюда новоселы барака номер три. Начальник УРЧ слушал все еще сбивчивый рапорт Кушнарева насмешливо прищурясь. А тот, сутулясь все сильнее, ждал нового приказа отойти и повторить этот рапорт с таким видом, с каким ждут удара палкой.
В спецлагере нельзя было обратиться к кому-нибудь из начальства или надзирателей просто, а нужно было стать навытяжку, произнести эту проклятую тираду с личным номером, фамилией, позывными и прочим, чтобы сказать затем, что заключенный имярек просит разрешения сдать в сапожную мастерскую для подшивки свои разбившиеся ЧТЗ. Без такого разрешения сделать этого было нельзя. Находились среди лагерного надзора и такие, которые обрадовавшись возможности помурыжить какого-нибудь мучительно смущающегося интеллигента или старика крестьянина, заставляли их выйти из помещения, войти снова, сорвать с головы шапку и повторить длинную преамбулу простой и коротенькой просьбы. Случалось, что заключенный не выдерживал этой пытки унижением и пускался наутек - пусть лучше из разваливающейся обуви торчат пальцы наружу, чем служить шутом у ухмыляющегося держиморды. Но это было предусмотрено. Обычно в таких случаях глумливый прохвост выбегал вслед за убегающим заключенным и грозно кричал: - Вернуться, номер такой-то...
– Засим следовало издевательство уже по усиленной программе.
Сейчас, однако, немного подумав, старший лейтенант не стал продолжать муштры явно неспособного даже к намеку на выправку интеллигента и сделал знак своему писарю вызывать заключенных по списку.
– И-двести первый! выкрикнул тот. Из кучки заключенных отделился пожилой человек, по выговору крестьянин и начал скороговоркой бормотать свои "позывные". Этот, по-видимому, не был новичком в лагере.
– А ну вернись!
– приказал ему начальник по режиму. Номер на спине телогрейки был правильный.
– Покажи бушлат!
– заключенный развернул бушлат, который держал под мышкой. На нем был тот же номер, но следовало еще проверить, есть ли под ним дыра: - Надорви угол!
– старик торопливо, перекусив нитку зубами, выполнил приказание.
– На рубахе номер нашит?
– Номерков не хватило, гражданин начальник!
– Как это
– Пять. Да только он пятого номерка не сделал, не успел говорит... Завтра, говорит, доделаю...
– Филонит придурок... Шингарев!
– Слушаю, гражданин начальник!
– Из угла торопливо подошел с кисточкой в руке старый изможденный человек с номером на черной лагерной рубахе. Он и сейчас рисовал такие же номера в дальнем углу за столиком.
– Почему не полные комплекты номеров готовишь?
– Не успеваю, гражданин начальник. Я их и так сегодня чуть не полтыщи нарисовал...
– Не картины для выставки рисуешь, можно и побыстрей пошевеливаться! Или думаешь, мы на твою работу другого мазилы в лагере не найдем?
– Я этого не думаю, гражданин начальник.
– А не думаешь, так выполняй задание! Тут твоя "заслуженность" до лампочки! Понял?
Всем недовольный и раздражительный младший лейтенант считал себя неудачником. И больше всего потому, что его почему-то обходили в чинах. Преуспевающим в этом отношении он злобно завидовал, а теперь, получив возможность отыграться на некоторых из таких, не упускал этой возможности. Вызвав к себе под выдуманным предлогом бывшего полковника, немолодого уже и больного человека, начреж злобно и пренебрежительно окидывал его взглядом и затем говорил что-нибудь вроде: -Ты почему, номер такой-то, по стойке "смирно" не стал, когда с надзирателем во дворе встретился?
– Я стал, гражданин начальник!
– Какая это стойка? А сейчас как стоишь? Не забывай, что ты тут не полковник, а заключенный преступник! Понял?
– Не любил младший лейтенант и штатских, достигших на воле видного общественного положения, всяких там директоров, докторов и кандидатов наук, заслуженных деятелей и тому подобных. Не будь дневальный КВЧ заслуженным деятелем искусств какой-то из союзных республик, начальник по режиму был бы к нему, вероятно, менее строг.
Старик отошел в свой угол, а писарь назвал номер следующего заключенного. Когда все новоселы барака номер три были уже проверены, его дневальный вместо просьбы о разрешении обратился к старшему лейтенанту с просьбой об освобождении его от дневальства. Даже для человека, у которого по всеобщему мнению были "не все дома" это была очень странная просьба. Какая работа для заключенного в лагере может быть проще и легче, чем несложные обязанности дневального? Начальник УРЧ посмотрел на него с удивлением: - И куда же это ты податься захотел, же-триста восемнадцатый?
– Прошу отправить меня на шурфовку, гражданин начальник!
– Тот, видимо, решил вначале, что ослышался: - Чего, чего?
– Кушнарев повторил просьбу.
Шурфовка, "битье" шурфов на полигоне была тяжелейшей работой на прииске. Она заключалась в выдалбливании в скалистом грунте колодцев для закладки взрывчатки под слой "торфов", сланцев, закрывающих золотоносные пески. Шурфовщики по четырнадцать часов в сутки работали киркой и ломом на жестоких уже морозах, не имея возможности обогреться. Добровольно проситься на эту каторжную работу мог только окончательно помешанный человек.
– У печки, что ли, надоело сидеть?
– Не получается у меня дневальства, гражданин начальник!
– Образование, что ли, не позволяет полы подметать?
– Не умею я на горло брать...
– Это верно, товарищ старший лейтенант, - подтвердил присутствовавший тут же надзиратель, "прикрепленный" к третьему бараку, - Дневальный он никудышный. В бараке замерзаловка, кипятку и то достать не может...
Это была правда. И дрова, и кипяток в здешнем лагере в большом недостатке. Дневальными бараков они брались с бою и робкому, не умеющими работать локтями Кушнареву часто или ничего не доставалось или доставалось то, что не брали другие.