Без дна
Шрифт:
Я принадлежу Вам в своих мечтах, но не могу стать Вашей в реальности, не разбив жизни нам обоим».
После его пылкого ответа горничная прибежала с новым письмом.
«Если бы не этот страх и смятение — признайтесь, Вы ведь тоже боитесь, — я прилетела бы к Вам на крыльях. Вы и не догадываетесь, как часто я докучаю Вам своими разговорами. Право же, в иные часы своей печальной жизни я словно схожу с ума. Посудите сами. Всю ночь я рыдала в отчаянии и иступленно звала Вас. Утром ко мне в комнату вошел муж. С красными от бессонницы глазами я вдруг захохотала, как безумная, потом, взяв себя в руки, спросила: “Что бы вы сказали о человеке, который на вопрос о его занятиях отвечает: я
Ах, одно-единственное слово, но оно должно прозвучать из Ваших уст. И не сомневайтесь, ни одно из Ваших писем не попадет в чужие руки».
«Да, тут уже не до шуток, — заключил Дюрталь, сложив письмо. — Эта женщина замужем за человеком, который, судя по всему, меня знает. Дело осложняется, но кто он, черт возьми?» Дюрталь тщетно перебирал в памяти те дома, в которые его когда-нибудь заносило, и не мог припомнить ни одной женщины, способной на подобные признания. «А этот упоминаемый в письме “общий друг”? Но у меня, кроме Дез Эрми, нет больше друзей. Надо будет спросить, кого он в последнее время посещал. Но Дез Эрми врач, он к стольким ходит, да и как объяснить ему, зачем мне это нужно?
Рассказать приятелю все с самого начала? Но он поднимет меня на смех и разрушит таинственное очарование всей этой истории».
Дюрталь рассердился, в нем происходило что-то совершенно непонятное. Незнакомка распалила его, мысль о ней положительно не давала ему покоя. Он уже много лет как отказался от плотских связей, а когда стойло чувств все же открывалось, он гнал стадо своих грехов на бойню, под безжалостный нож мясников, которые тут же губили его любовную страсть. Однако теперь, вопреки своему жизненному опыту, вопреки здравому смыслу, Дюрталь начинал верить, что с пылкой женщиной — а эта, по-видимому, была как раз такая — он испытал бы почти нечеловеческое наслаждение, узнал бы массу новых ощущений!
В мечтах Дюрталь представлял ее себе такой, какой ему хотелось — белокурой, с крепким телом, гибкой и тонкой, страстной и печальной; он как бы воочию видел ее и от нервного напряжения скрипел зубами.
Всю неделю Дюрталь в одиночестве грезил о ней. Он не мог работать, даже читать — все заслонил образ этой женщины.
Дюрталь пытался внушить себе низкие мысли, представить себе незнакомку в минуты слабости, предавался грязным видениям, но этот прием, прежде всегда безотказный, если он желал какую-нибудь недоступную ему женщину, на этот раз не срабатывал. Дюрталь не мог вообразить себе свою неведомую корреспондентку за каким-нибудь обыденным занятием, она появлялась перед ним всегда печальной, возбужденной, обезумевшей от страсти и впивалась в него глазами, волнуя движениями бледных рук. Как сокрушительно это знойное лето, обрушившееся на него, когда тело вступило в осеннюю пору и жизнь перевалила за середину! Разбитый, усталый, лишенный каких-либо желаний, месяцами не вспоминающий о себе, он вдруг преобразился, вырванный из своего скорбного одиночества тайной этих безрассудных писем.
— Нет, с меня довольно! — воскликнул Дюрталь и стукнул кулаком по столу.
Он нахлобучил шляпу и выскочил вон, хлопнув дверью. «Ну погоди, выбью я у тебя из головы твой идеал!» И он поспешил в Латинский квартал к знакомой проститутке.
— Слишком долго продолжалось мое воздержание, — бормотал он на ходу, — вот меня и разобрало.
Свидание оставило
Вот и сейчас, попеняв Дюрталю на то, что он долго не приходил, девушка вцепилась в него мертвой хваткой. Ему было грустно, не по себе, он задыхался, не испытывая ни малейшего желания. В финале он повалился на кровать и, в раздражении стиснув зубы, выдержал до конца мучительную пытку навязанного совокупления…
Выйдя на улицу, Дюрталь отметил, что еще никогда плоть не вызывала у него такого отвращения, никогда он не чувствовал себя так гадко, никогда так не уставал. Он брел куда глаза глядят, и его неотступно преследовал волнующий образ незнакомки.
«Я начинаю понимать, каким образом суккуб лишает человека покоя, — подумал Дюрталь. — Попробую изгнать навязчивые видения с помощью брома. Сегодня вечером приму грамм бромистого калия, он вернет мне разум». Однако Дюрталь отдавал себе отчет в том, что половое влечение тут вторично, оно лишь результат необычного душевного состояния.
Да, тут было не только вожделение, не только вспышка чувственности, на эту неведомую женщину замкнулся его порыв к невыразимому, стремление вниз, в бездну, позволявшее ему прежде достичь успехов в искусстве, оторваться от земной обыденности. «Меня выбили из колеи уединенные ученые занятия — будь они прокляты! — мысли, направленные на все эти дьявольские культы и магию», — решил Дюрталь. Так оно и было. Упорная работа развивала в нем бессознательный мистицизм, который до поры до времени никак себя не проявлял, но вот теперь он подталкивал его к перемене обстановки, к новым наслаждениям и страданиям.
Дюрталь шел, перебирая в памяти все, что знал об этой женщине: замужняя блондинка, живет в достатке, раз у нее своя комната и горничная, ее дом находится где-то поблизости, если она ходит за письмами на почту на улице Литре. Зовут ее, если предположить, что первая буква имени правильная, Генриеттой, Гортензией или Губертиной.
Что еще? Она должна посещать общество литераторов — только там она могла его видеть, ведь на светских приемах он уже давно не бывает. И еще… Судя по всему, она ревностная католичка, ведь ей знакомо такое понятие, как «суккуб», неведомое для людей, далеких от Церкви. И все! Оставался муж, который, будь он даже совсем простак, должен о чем-то догадываться, ведь она сама признавалась, что плохо скрывает наваждение, во власти которого находится.
Зря он так разошелся, а ведь первое письмо написал лишь потому, что его поначалу позабавили эти пылкие старомодные послания, однако потом совсем потерял голову — письма раздули тлеющие в его душе угли. Получается, желание помочь друг другу ни к чему хорошему не приводит, а ведь, если судить по ее страстным письмам, они находились в одинаковом положении.
Что же предпринять? Или по-прежнему блуждать в потемках? Нет уж, лучше покончить с неопределенностью, встретиться с этой женщиной и, если она красива, овладеть ею. Тогда он, по крайней мере, обретет покой. Надо хотя бы раз написать ей откровенно и назначить свидание.
Дюрталь огляделся по сторонам: ноги сами привели его в Ботанический сад. Вспомнив о кафе рядом с набережной, он отправился туда.
Ему хотелось написать письмо пылкое и решительное, однако перо не слушалось. С самого начала он признался, что зря не согласился на свидание сразу. «Но теперь, — писал он, — мне ясно, что нам надо встретиться, подумайте, какую боль мы друг другу причиняем, ведя любовные беседы на расстоянии, подумайте об исцелении, молю Вас, несчастная моя подруга…»