Без дна
Шрифт:
За исключением нескольких монастырей, где царили распутство и исступленный сатанизм, духовенство было достойно всяческого почитания, в религиозном экстазе оно устремлялось к самым высоким сферам и лицезрело Бога. Средние века изобилуют святыми, множатся чудеса, и при всем своем могуществе Церковь кротко осеняет смиренных, утешает скорбящих, защищает малых сих, сорадуется вместе с простым народом. Сегодня же она ненавидит бедняков, и духовенство, в котором умер мистический дух, препятствует страстному порыву к небесам, проповедует умеренность, воздержанность воздыханий к Богу, здравомыслие молитв,
Среди буржуа стремление к прописным истинам и довольству дает о себе знать уже во времена Карла VII. Однако алчность умеряется исповедником, и торговца, впрочем, как и ремесленника, сдерживает корпоративная ответственность. Она позволяет быстро разоблачить подлог и обман, уничтожить фальсифицированную продукцию и, наоборот, установить твердую справедливую цену на добротный товар. Профессиональные навыки переходят от отца к сыну; цеховые организации обеспечивают их работой и пристойной заработной платой. Это теперь они подчинены колебаниям рынка, придавлены мельничными жерновами капитала, а тогда крупных состояний не было, каждый жил и давал жить другим; уверенные в будущем, они, не суетясь, создавали те чудные, роскошные произведения искусства, секрет которых навсегда утерян.
Все эти ремесленники проходят, если они того заслуживают, три степени — ученика, подмастерья, мастера, — оттачивают свое умение и превращаются в настоящих художников. Они делают предметами искусства самый простой скобяной товар, самую примитивную фаянсовую посуду, самые обычные лари и сундуки. Эти корпорации, патронами которых были святые, чьи изображения украшали цеховые хоругви, пронесли порядочность и смирение через века и на удивление высоко подняли духовный уровень находившихся под их опекой людей.
Теперь все не так. Дворянство, погрязшее в слабоумии и скверне, сменила буржуазия. Именно ей мы обязаны расцветом всяческой мерзости, спортивными обществами, пьяными сборищами, тотализаторами и бегами. У этих торговцев сегодня на уме только одно — как эксплуатировать рабочих, изготовлять и сбывать недоброкачественный товар, обвешивать покупателя.
Простой люд лишили необходимого страха перед адом и в то же время надежды на воздаяние после смерти за страдания и муки. Работа оплачивается плохо, народ халтурит, пьет. Иногда, набравшись лишнего, он поднимает голову, и тогда против него применяют силу, потому что, сорвавшись с цепи, он ведет себя как ошалевшее кровожадное животное.
О боже, сколько всего наворотили! И подумать только, девятнадцатый век еще кичится своими успехами, льстит самому себе. Знай твердит: “Прогресс, прогресс”. Какой прогресс? Что принес с собой этот век?
Он ничего не создал, все только разрушил. Он похваляется электричеством, полагая, что это его изобретение! Но электричество знали и использовали с незапамятных времен, пусть древние не сумели объяснить его природу, но ведь и сегодня никому не удается наглядно показать, почему эта сила порождает искру и несет гнусавый голос по проволоке. Наш
Раздался звонок. Дюрталь открыл дверь и от неожиданности отступил — перед ним стояла госпожа Шантелув…
Он в изумлении поклонился, она же, не говоря ни слова, направилась прямиком в рабочий кабинет. Там она обернулась, и Дюрталь, следовавший за гостьей по пятам, чуть не налетел на нее.
— Садитесь, прошу вас. — Он пододвинул кресло, расправил ногой ковер, сбитый котом, и извинился за беспорядок.
Госпожа Шантелув пожала плечами и осталась стоять. Спокойным, чуть грудным голосом она проговорила:
— Это я посылала вам безумные письма. Я пришла, чтобы остановить это брожение в крови, чистосердечно со всем покончить. Вы ведь сами писали, связь между нами невозможна… забудем все, что было… и, прежде чем я уйду, скажите, что вы на меня не в обиде…
— Что вы! — воскликнул Дюрталь, вовсе не желавший забывать эти «безумные письма», в ответ на которые, нисколько не притворяясь, в здравом уме и твердой памяти писал не менее пылкие послания. — Я полюбил вас!
— Полюбили! Но вы же не знали, что письма писала я! Вы любили незнакомку, любили призрак. Даже если вы сказали правду, призрак теперь исчез, на его месте я…
— Вы ошибаетесь, я прекрасно знал, что под именем мадам Мобель скрывается госпожа Шантелув.
И Дюрталь подробно объяснил, умолчав, разумеется, о своих сомнениях, каким образом ему удалось раскрыть ее инкогнито.
— Вот как! — Госпожа Шантелув на минуту задумалась, ее ресницы затрепетали, глаза затуманились. — Так или иначе, — сказала она, глядя на него в упор, — вы не могли догадаться об этом сразу, после первых писем, а ведь вы ответили на них со всей страстью, значит, этот крик души был адресован не мне!
Дюрталь заспорил, но тут же запутался в датах, письмах, да и гостья в результате потеряла нить своих рассуждений. Это выглядело так забавно, что они оба замолкли. Потом госпожа Шантелув села и вдруг — расхохоталась.
Ее резкий, пронзительный смех — из-под насмешливо вздернутой губы сверкнули ослепительно белые мелкие и острые зубы — рассердил Дюрталя. «Она издевается надо мной», — промелькнуло у него в голове, и, недовольный оборотом, который приняла их беседа, и невозмутимым спокойствием женщины, чей облик так не вязался с пламенными письмами, он с досадой спросил:
— Могу я узнать, что вас так рассмешило?
— Простите, это нервы. На меня даже в омнибусе иногда находит — вот так, ни с того ни с сего. Не стоит об этом. Проявим благоразумие и обсудим все спокойно. Вы говорите, что любите меня?
— Да.
— Хорошо, но даже если предположить, что вы мне тоже не безразличны, куда это может нас завести? Помнится, мой бедный друг, вы отказали мне в свидании, о котором в минуты безумия я вас просила, и подкрепили свой отказ вполне обоснованными причинами.