Без дна
Шрифт:
«Подействовало», — отметил про себя он, вслух же сказал:
— Да, девочка.
— И сколько ей?
— Скоро шесть, белокурая, умненькая, живая, вот только здоровье слабое, она нуждается в постоянном уходе и заботе.
— По вечерам вам, наверное, не по себе, — сочувственно вздохнула госпожа Шантелув из-за портьеры.
— Конечно! Да вы сами подумайте, умри я завтра, что станет с этими несчастными?
Дюрталь так увлекся, что и сам поверил в существование ребенка. Мысль о воображаемой возлюбленной с больным
— О, как вы, должно быть, несчастны, мой друг! — Гиацинта отдернула портьеру и предстала перед Дюрталем уже одетой. — Поэтому, наверное, у вас такой грустный вид, даже когда вы смеетесь.
Он не сводил с Гиацинты глаз. Она ничуть не притворялась, ее влечение к нему было искренним — зачем только она так сладострастна. Без этого, вероятно, они могли бы остаться друзьями, в меру грешить, любить друг друга даже сильнее, не впадая в скотство. Но нет, это невозможно, в ее мерцающих глазах бездна, а в нервном, изломанном рисунке припухлых губ затаилось что-то хищное и жестокое…
Гиацинта присела за письменный стол и, теребя ручку, спросила:
— Вы работали, когда я пришла? Как там ваш Жиль де Рэ?
— Дело движется, но что-то медленно. Воссоздать силой воображения средневековый сатанизм можно, лишь окунувшись в эту среду. Хорошо бы сойтись с современными приверженцами дьявольского культа, ведь состояние души этих людей, по сути дела, то же. Пусть изменились приемы, но цель осталась прежней.
Он пристально взглянул на Гиацинту и, решив, что история с ребенком ее достаточно тронула, отбросил всякое притворство и пошел ва-банк:
— Вот если бы ваш муж поделился со мной сведениями о канонике Докре! — Гиацинта не проронила ни слова, но взгляд ее еще больше затуманился. — Правда, Шантелув догадывается о нашей связи и…
— Моего мужа наши отношения не касаются. Да, он страдает, когда я ухожу. Сегодня ему тоже было не по себе, он ведь знал, куда я собираюсь. Но я не признаю никакого права на запреты ни за ним, ни за собой. Как и я, он волен идти, куда ему заблагорассудится. Я должна вести хозяйство, блюсти наши общие интересы, проявлять заботу, любить своего мужа, — все это я исполняю, причем от чистого сердца. В остальном же я сама себе хозяйка, и моя личная жизнь его не касается, как, впрочем, и никого другого, — сказала, как отрезала, Гиацинта.
— Уж очень куцую роль вы отводите мужу, — невольно вырвалось у Дюрталя.
— Знаю, в моем кругу этих мыслей не разделяют. По-видимому, вам тоже они не по нраву. В первом браке мне стоило немалых сил и нервов отстоять этот мой взгляд на семейные отношения, однако у меня железная воля, и я подчиняю себе тех, кто меня любит. Кроме того, я ненавижу ложь. Когда через несколько лет совместной жизни я влюбилась в другого, то откровенно рассказала обо всем мужу…
— Осмелюсь спросить,
— Поседел за одну ночь и, так и не смирившись с тем, что называл предательством с моей стороны, наложил на себя руки.
— Вот как? — воскликнул Дюрталь, сбитый с толку холодной невозмутимостью этой непредсказуемой женщины. — А если бы он сперва вас задушил?
Пожав плечами, она аккуратно, двумя пальцами, сняла с платья кошачий волосок.
— Как бы то ни было, — заметил он, помолчав, — теперь вам живется вольготнее, ваш второй муж, похоже, более покладист и…
— Оставьте, пожалуйста, моего второго мужа в покое. Шантелув прекрасный человек, достойный лучшей жены. Он заслуживает только добрых слов, и я его люблю, насколько это в моих силах. Давайте сменим тему, у меня и так из-за нашей связи хватает осложнений с духовником, который не допускает меня к причастию.
Дюрталь взглянул на нее и увидел совсем иную Гиацинту — суровую, неуступчивую, — такой он ее не знал. У нее даже не дрогнул голос, когда она упомянула о самоубийстве первого мужа. Ей как будто и в голову не приходило хоть немного усомниться в своей правоте. Она оставалась холодной и непреклонной, а ведь только что рассказ Дюрталя о его мнимом отцовстве явно ее тронул. Хотя кто знает, может, она, как и он, ломала комедию?
Беседа принимала неожиданный оборот. Дюрталь искал предлог вернуться к сатанисту Докру.
— Довольно об этом, — сказала высеченная изо льда женщина, улыбнулась и, мгновенно превратившись в прежнюю Гиацинту, подошла к Дюрталю.
— Но если из-за меня вас отлучили от причастия…
— Ну вот, а вы переживали, что вас не любят! — перебила Гиацинта и покрыла поцелуями его глаза.
Дюрталь из вежливости обнял ее, но, почувствовав, как она дрожит, благоразумно отстранился.
— У вас такой строгий духовник?
— Да, он человек требовательный, старого закала. Впрочем, я нарочно такого выбрала.
— Будь я женщиной, то выбрал бы, наверное, духовника доброго и снисходительного, который не копался бы слишком уж придирчиво в моих грехах. Пусть бы он проявлял терпимость, поддерживал мои порывы к покаянию, осторожно вытягивал из меня признания в неблаговидных поступках. Правда, тогда есть опасность влюбиться в своего духовника, а, окажись он человеком нестойким, тогда…
— Но это все равно что кровосмешение, ведь священник — духовный отец, и к тому же святотатство — на священнике почиет Божья благодать. Ах, как меня все это возбуждало! — воскликнула она вдруг страстно, словно в ответ на какую-то тайную мысль.
Дюрталь пристально взглянул на Гиацинту. В ее удивительных близоруких глазах вспыхивали искры. Он явно угодил, сам того не желая, в больное место.
— Скажите, — Дюрталь улыбнулся, — вы по-прежнему обманываете меня с моим призрачным двойником?