Без семьи
Шрифт:
«Он очень постарел в тюрьме. Спина его сгорбилась, лицо осунулось и побледнело».
Я поспешил к нему. Он горячо обнял меня и сказал:
— Здравствуй, мой бедный мальчик!
Витали был всегда добр ко мне. Но он не баловал меня лаской. Это не было в его характере. Поэтому
Он очень постарел в тюрьме. Спина его сгорбилась, лицо осунулось и побледнело.
— Неправда ли, я сильно изменился, мой мальчик? — сказал он. — Тюрьма — плохое жилище, а скука и безделье хуже болезни.
Потом он, немного помолчав, спросил меня:
— Как же тебе удалось познакомиться с этими людьми?
Я подробно рассказал ему, как встретился с «Лебедем» и как по просьбе Артура меня взяли жить в пловучий домик. Я не скрыл от Витали, что за это время я очень привязался к семье Милиган, что ко мне здесь относились хорошо и предложили остаться у них…
— Что же ты ответил? — спросил Витали и пристально посмотрел на меня.
— Я не дал окончательного ответа, — поспешил сказать я.
— Почему? Разве ты ни на что не решился?
— Нет, я решил уйти с вами, но мне не хотелось преждевременно огорчать Артура…
— Спасибо, мой дорогой мальчик, что ты не захотел оставить старика, — произнес Витали дрогнувшим голосом и положил мне руку на плечо. — Я возьму на себя объяснение твоего ухода от них. У них не должно быть недовольства тобой. Пусть они думают, что злой старик отнял тебя у них…
Мы подошли к гостинице, где остановился Артур с матерью.
— Эта дама ждет меня? — спросил Витали, когда я подвел его к воротам.
— Да, я провожу вас к ней, — сказал я.
— Не надо. Скажи мне лишь номер ее комнаты и останься здесь с собаками и Проказником.
Я сел на лавку около ворот и начал выжидать возвращения Витали. Он оставался недолго.
— Пойди и простись с Артуром и его матерью, — сказал он, возвратившись ко мне через несколько минут. — Я подожду тебя здесь. Мы сейчас отправимся в путь. Я немного заколебался вдруг.
— Значит, вы сказали…
— Да, я сказал, что ты мне нужен и что я не могу обойтись без тебя. Ступай к ним и возвращайся поскорее.
Войдя в номер гостиницы, я увидел, что Артур плачет, а мать утешает его.
— Ты не уедешь! Ты останешься, Рене! — воскликнул Артур.
Но его мать ответила за меня:
— Нет, Рене должен уйти, так как старик не соглашается его оставить у нас, несмотря на все мои просьбы.
— Это очень злой человек, — сказал Артур.
— Нет, он не злой, — возразила его мать. — Рене ему полезен и, кроме того, мне кажется, что он искренно привязан к мальчику. «Я люблю мальчика, и он любит меня», — сказал он мне. — Суровая школа жизни будет ему полезнее. Вы, конечно, сможете дать ему образование, но и я могу кое-чему научить его. Вашим сыном он быть не может, а моим будет. Это лучше, чем служить забавой для вашего больного мальчика, как бы он добр и кроток ни был.
— Я не хочу, чтобы Рене уходил! —
Я, не отвечая, бросился к нему и молча крепко обнял его и поцеловал. Потом я подошел к его матери и поблагодарил ее за доброту и хорошее ко мне отношение.
— Я буду всегда любить и помнить вас! — воскликнул я и, с трудом сдерживая слезы, бросился к двери. — Никогда не забуду!
— Рене! Рене! — закричал снова Артур.
Но я не остановился, и, выбежав из комнаты, захлопнул за собою дверь.
Через минуту я был уже около Витали, который поджидал меня у ворот.
— Идем! — сказал он.
Собаки бросились вперед.
ГЛАВА 13
Новые скитания и приключения
Снова начались наши скитания. Под дождем и палящими лучами солнца, по грязи и пыли мы переходили из одного города в другой и давали свои представления, развлекая публику.
Я привык к сидячей жизни на «Лебеде» и первое время снова сильно уставал. Часто вспоминались мне дни, которые еще так недавно я проводил в полном довольстве.
Меня утешало, что Витали стал обращаться со мной гораздо ласковее, чем прежде. Иногда он даже бывал нежен. Я чувствовал, что я не одинок на свете, что Витали любит меня. В первые дни мы мало говорили о лодке «Лебедь», но потом вспоминали о ней каждый день. Витали всегда сам начинал разговор об Артуре и его матери. Мне все казалось, что мы встретимся с ними еще раз. Они должны были возвращаться по Роне, а мы как раз шли вдоль берегов этой реки. Когда мы останавливались в городах, я первым делом бегал на набережную посмотреть, нет ли тут «Лебедя», и с грустью убеждался в том, что среди многочисленных судов и лодок «Лебедя» нет.
Тяжело мне было переносить это разочарование. Как нарочно, словно, чтобы усилить мою тоску, установилась отвратительная погода. Приближалась зима, и наше странствование в дождливую, грязную погоду становилось все более и более нестерпимым. Чем ближе подходили мы к холмистой провинции Кот-Дор, тем холод становился сильнее. Часто мы промерзали до костей, а Проказник становился все печальнее и мрачнее.
Хозяин желал добраться как можно скорей до Парижа, потому что только там мы могли давать представления в течение целой зимы. Но, по недостатку денег, мы должны были итти пешком. По дороге, в городах и деревнях мы давали небольшие представления. Это доставляло нам возможность продолжать дальнейший путь.
Но вот, когда мы вышли из Шатильона, подул сильный северный ветер. Небо покрылось темными тучами, а солнце совсем скрылось. Все предвещало снег. Мы остановились в большой деревне, где и могли бы переждать бурю, но Витали непременно хотел дойти до города Труа, чтобы там дать несколько представлений.
— Ложись скорее спать, потому что утром на рассвете мы должны уйти, — сказал мне Витали, согревая перед камином бедную обезьяну, которая была очень чувствительна к холоду.
На утро я проснулся очень рано. Когда я открыл дверь, в комнату ворвался вихрь и разметал по полу всю золу из камина.