Без выбора
Шрифт:
Несмотря на столь раннее увлечение музыкой, я не стал ни музыкантом, ни даже просто знатоком музыки. Целые области музыкальной культуры остались неосвоенными - камерная музыка, к примеру.
Однако ж и по сей день мне сложно, да и просто нежелательно фиксировать в сознании, что, положим, "Лунная соната" и "Рассвет на Москве-реке" написаны людьми разных национальностей, верований, разного менталитета, наконец. А лет в девять мне было ужасно обидно, если кто-нибудь говорил, что "Три мушкетера" написал француз, - мне совсем ни к чему сие уточнение. Мало ли кто и что написал - важно, что здорово написано!
При том, однако ж, следует иметь в виду,
Если честно, я злоупотреблял отсутствием обязанностей, и потому по прошествии времени, а еще проще - по прошествии жизни, вглядываясь в себя тогдашнего, положим, пятнадцатилетнего, я не очень-то себе нравлюсь.
Популярна фраза: когда б начать жить заново, прожил бы жизнь так же.
Да ни за что! И дело не в досадных ошибках, каковых постарался бы избежать, и не в мелких проступках, от которых бы воздержался.
Советско-героико-романтическое состояние духа при абсолютном незнании жизни, самых существенных ее основ - таким вот полупридурком спрыгнул я с крыльца отчего дома, что в глухом байкальском ущелье, - и прямо в самый что ни на есть поток той реальной жизни, что и осадила меня, и озадачила, и, что хуже того, с первых же самостоятельных шагов обидела досадным несоответствием сущего должному. Должному - в моем представлении о должном.
"Что у вас, ребята, в рюкзаках?" - из песенки моей юности. Ну и что же было в моем рюкзаке того времени? Фенимор Купер, Джек Лондон, Мамин-Сибиряк... Еще "Молодая гвардия" и... "Краткий курс истории ВКП(б)". Еще убеждение, что повезло мне родиться и жить в самой счастливой, самой справедливой стране, к тому же самой необъятной "с южных гор до северных морей". Короче - в самой-самой-самой!
Не "самым" был только я сам. Учился в старших классах неважно, хулиганистым был весьма. Десятилетку окончил так себе. И Иркутский университет, куда нацеливали меня мои славные родители, - не про меня сие великопочетное учебное заведение. Так понимал. Или догадывался.
И потому, когда партия призвала советскую молодежь пополнить ряды органов по борьбе с преступностью (это после знаменитой амнистии 1953 года), я откликнулся. Без восторга. Откликнулся потому, что считал: там я прежде всего сам исправлюсь, так сказать, приду в соответствие...
Русские мальчики
Спецшкола МВД располагалась в бывшем монастыре на высоком берегу над рекой Камой, что в городе Елабуга. Великолепные храмы были приспособлены под спецпомещения. В одном прачечная, в другом - склад спортинвентаря... Нас, атеистов, сие никак не трогало. Помню, правда, возмущались, что в том храме, где прачечная, кто-то специально забрызгал расписанные стены краской. Видимо, просто брал ведро и плескал во все стороны, куда достать мог.
По первой же неделе нас, курсантов, повели на экскурсию в музей художника Шишкина, а потом на его могилу. И тут старичок (внешность не помню совершенно) поманил нескольких из нас в сторону и показал на запущенную могилу с плитой, почему-то углом воткнутой в землю.
– А здесь знаете, кто покоится? Марина Цветаева - вот кто!
Мы деликатно молчали. Мы не знали, кто такая Марина Цветаева.
То был 1955 год.
Отнюдь не демонстрируя образец
В курсантской казарме нашел я себе друга. Фактически на всю жизнь. Володя Ивойлов, из шахтерской семьи, был "белой вороной" среди нас, шалопаев. Фанатическая жажда знаний, культ книги, ни минуты без дела, постоянная строгая сосредоточенность взгляда - потянулся к нему, и мы сошлись. Я, помнится, составлял ему список книг, обязательных для прочтения: конечно, Джек Лондон, и в первую очередь - "Мартин Иден", Джеймс Олдридж "Герои пустынных горизонтов", М.Горький - "Жизнь Клима Самгина", В.Гюго "Девяносто третий" и "Человек, который смеется", Ч.Диккенс - "Записки Пиквикского клуба", Мамин-Сибиряк- "Хлеб" и "Золото", В.Шишков "Угрюм-река"... Списки эти были на целые страницы. Он прочитывал обсуждали, спорили. Затем вместе увлеклись философией, и первейшей нашей любовью был, конечно, Гегель. Его "Лекции об эстетике" мы конспектировали, ни в грош не ставя при этом соответствующие, как нам казалось, примитивные рассуждения на эти темы Белинского, Чернышевского, Добролюбова.
Не удовлетворенные уровнем образования в школе МВД, решили мы поступить на экстернат юридического факультета, отправили документы и приобрели нужные учебники, но именно в том 1955 году экстернаты были отменены, что повергло нас в уныние...
Но все бы ничего... Когда б не знаменитый XX съезд!
На стене напротив тумбочки у моей кровати - две фотокарточки: девочка, в которую был влюблен с одиннадцати лет, что много позднее, во Владимирской тюрьме, описал в книжке "Год чуда и печали", и вторая фотокарточка - Сталин. Боже! Как я любил его лицо! Как я любил смотреть на него... Просто смотреть - и все! Ни о чем при этом не думая. Его образ и был самой думой, как бы вынесенной за пределы моего "я".
Много позже я найду аналог тогдашнему моему чувству: Овод и Монтанелли из романа Войнич... Но то - много позже. Но ведь и нынче нет-нет да приснится мне, что сидим мы с Иосифом Виссарионовичем на крылечке дома моего детства и беседуем о том о сем... И никаких тебе негативных чувств...
Лет в десять с дрожью в голосе спросил я как-то свою бабушку: дескать, не дай Бог, Сталин... ну... это... умрет! А кто тогда после него - сын его, да?
Помню, бабуля серьезно задумалась, очень серьезно, и ответила будто бы и не мне вовсе, а себе самой: "Всяко может быть. Может быть, и сын... Страна у нас такая... Хорошо бы..." Я был согласен. Это было бы хорошо. Или я был не монархист?
Бабушка о родителях своих вспоминала, как о божествах. Я своих родителей боготворил - были они самые честные, самые умные, самые трудолюбивые. Они уважали свое учительское начальство, а начальство их ценило.
Потому смею утверждать, что вырос в микромонархической среде.
В стране, где я возрастал, тоже все совершалось правильно, на зависть всему остальному человечеству. Недостатков была тьма. Особенно у нас, в нашем захолустье. Но посмотришь очередной киножурнал, что перед каждым кинофильмом, и понимаешь: когда-нибудь, может очень скоро, и у нас станет так же, как в Москве!