Без выбора
Шрифт:
Бригадир достал из сумки плитку зеленого чая и сильным размахом закинул ее за проволоку. Увязнув в глине, зэк там, внизу, поймать не сумел, долго елозился на глинистом наклоне, нашел наконец, и тогда только бригадир вернулся на дорогу.
Знать, что-то было на моей физиономии, потому что он ухмыльнулся нешибко добро, то ли спрашивая, то ли утверждая:
– Комсомолец...
Всего лишь полгода назад вышвырнутый из Иркутского университета и из комсомола, я почему-то не захотел откровенничать и ответил:
– Комсомолец. Ну и что?
По сути, не
Бригадир кивнул головой в сторону "запретки".
– Они... там... рвань? Да?
Я только плечами пожал.
– Уголовники.
– А ты спрашивал? А я вот... Похож на зэка?
– Не похож, - отвечал уверенно.
– Ну да. Червонец отмотал.
– Кто?
– Я даже остановился.
– Ну не ты же.
– Где? Вот там?
– Я повернулся лицом к "запретке".
А он вдруг обозлился:
– Чего там-то? На луне, что ль, живешь... Везде!
– И крупно пошагал вперед.
Потом, позже вот это его "везде!" станет моим своеобразным рефреном к жизни, как горьковское "А был ли мальчик?".
Тогда же меня больше задел его как бы укор за "лунное" проживание жизни. Конечно, не на луне я жил, а в стране советской, и я другой такой страны не знал, где б так жили... при всех "недостатках" советской жизни, до которых я "допер" к тому времени.
Шагая след в след бывшему зэку, чтоб лишней грязи в голенища кирзух не зачерпывать, стал припоминать конкретные места своего уже, как я понимал, немалосрочного проживания жизни.
Байкал... Михалево... Громадный лагерь... Однажды был массовый побег. Нам запрещали ходить в тайгу... Слюдянка... Зоны... Рудники... (Только через сорок лет узнаю, что именно там сгинул мой отец.) Иркутск... С любого бока зоны... Черемхово... Лагеря... Шахты... Тулун... Зона, тюрьма, поселения ссыльных... Нижнеудинск... Вроде бы не было... Поблизости, по крайней мере... Зато Тайшет... Это вообще... И еще эшелоны с конвоем и решетками... Их несчетно видывал на всех местах проживания. Одинаковые. Будто один и тот же гоняют туда-сюда по мере надобности... Ей-богу, кажется, так и думал. Точнее, думанья не было. Мыслишка мимоходом...
После этого нашего необычного общения с бригадиром я какое-то время избегал ходить по той дороге, что мимо зоны. Но однажды, купив пачку чая, пошел. Свистеть умел не хуже бригадира, да только не сразу получилось. Советский человек во мне сомневался в правильности поведения, а несоветского человека во мне не было. Свист получился неважный. Но кинул точно. Камни в Байкал - первейшая забава детства...
И после еще несколько раз кидал. Но только важно было другое: кидал я уже не зэкам, которые неизвестно что есть, но людям в зэковской одежде.
Пройдет несколько месяцев, и я окажусь в Норильске, где вокруг меня будут тысячи бывших зэков - от напарника-бурильщика до начальника спецпроходки, от продавца в магазине до коменданта общежития - бывшего лагерного барака... Тогда-то я и научусь смотреть на карту Советской Родины и видеть
Тем более что оттуда, из невидимого мира, уже разошлись по стране строки: "Будь проклята ты, Колыма, что названа чудной планетой". Не о Колыме же речь... При чем тут Колыма... Проклятие, что по языческому, что по православному толкованию - вещь небеспоследственная.
Когда-то, очень давно, будто бы и не всерьез придумал для себя формулу, микроконцепцию, едва ли совместимую с православными истинами. Суть формулы в том, что количество зла на душу населения в единицу времени - величина постоянная.
Но величина эта блуждающая. То есть способна равномерно распределяться по участкам пространства, сгущаться, концентрироваться на отдельных народах и территориях, временно высвобождая другие от своего присутствия или делая его минимальным. Блуждания зла не самопроизвольны, но магнетируемы спецификой человечьего бытия. Совсем детский пример для пояснения.
Купил человек перочинный ножик. Чтоб карандашики подтачивать. Зло не реагирует.
Но вот он же залюбовался изящным кинжалом в лавке продавца. Кинжал ведь не для карандашиков.
И порция резервно блуждающего зла на всякий случай пристроилась за спиной и ищет контакта с той ничтожной, но обязательной порцией зла, что в человеке от рождения по причине его несовершенства, поскольку несовершенство и есть потенциальное зло.
Нечто подобное с народами. Засмотрелся некий народ на блестящий идеал социальной справедливости, каковая только в идеале и безопасна, как кинжал, пока он в лавке продавца или на стене коллекционера. Но души, как и руки, жаждут осязать. И тут-то на эту жажду и подтягивается незримое облачко зла и в алкании вочеловечивания обволакивает соблазнившийся народ или инициативно пассионарную часть его. Глядишь, и вот уже "мчатся тучи, вьются тучи" и "невидимкою луна"... Пошло-поехало...
Через какое-то время - "вечор, ты помнишь, вьюга злилась... А нынчепогляди в окно...". Глянул - все вроде бы в обычном приличии. Но в окно, не через крышу. А крыша-то как раз и не та уже. Ливнем отстеганная, вроде бы как и поновее смотрится. А что осевшим злом, как миллионами рентген, пропитан каждый сантиметр площади, то простыми чувствами не просекаемо.
Люди под крышей - им что? Им жить надо, коль рождены для жизни. Вот и живут, как прежде, лишь незаметно мутантируя. И крыша... Она же по закону сопротивления материалов только на определенные соотношения рассчитана, а соотношения нарушены. И однажды проваливается она внутрь дома, взметая пыль осевшего на ней зла. Чихают люди, пылью зла простуженные поровну промеж собой, крышу обвалившуюся проклиная, всякому чужому чихающему носу чиня обвинения в распространении заразы. И долго еще будут остатками крыши друг другу носы разбивать.