Бездельник

Любченко Андрей

– Сухие сливки.
– и тянет так со смешком: "а-а-а", как делают дети, надув кого-то. Я с облегчением улыбаюсь:

– Засранец.

Нимиров дальше играет в хозяина - демонстрирует пакет с соевым мясом, радуясь дешевизне отравы. По мне - уж лучше тогда не есть животину вовсе.

– Мама приходила. Поставила икону, которой сто лет. Я ее к стене повернул.

– Зачем?
– спрашиваю.

– Слишком долго на все это смотрит.

Отца Андрея - машиниста тепловоза - я видел лишь однажды, первый раз попав в его дом - в барачную двушку тут же, неподалеку. В тот момент, когда я поздоровался с Нимировым-старшим, он перед зеркалом скреб свои щеки электробритвой. И ничего не ответил, только

посмотрел на меня с безразличным презрением, как на паука за унитазом.

Мама Андрея была тихой и кроткой женщиной. Работала бухгалтером и бесконечно любила своего сына. Порой даже, как мне кажется, чересчур. Хотя, какое мое дело. В свое время родители отдали отпрыска в престижную школу, где учеников заставляли дорого одеваться, коротко постригать волосы и думать об избранном будущем. Все одиннадцать лет Нимиров исправно проходил в форме...

Пьем чай. Затем посещаю тесный туалет, где на двух квадратных метрах ютятся раковина, кабина и унитаз. Рядом с ним на полотенце разложены кастрюли.

Возвращаюсь, и становится ясна необходимость похода в магазин. Тем более - я все же немного развеялся. Приятель, резко взглянув на часы, говорит, что ему надо по срочным делам и уходит, запахнув пальто и привычно пообещав вернуться.

Мы с Андреем наскребаем немного денег, большую часть из которых он стреляет у соседей. Или выменивает... Я надеваю куртку, роль гонца - моя.

Снег перестал, на улице сыро, но тепло. Через профилакторий выхожу к гаражам и, бороздя сугробы, не спеша поднимаюсь к общагам. С высоты виднеются огни кишащих дорог и дымящей Николаевки. Алеет шприц радиовышки и слепит белым пятном подсветка лыжной трассы на том берегу, отражаясь в реке. Так тихо, что я слышу, как на капюшон падают запоздалые снежинки. Пора дальше.

Купив в удивительно дешевом магазине на первом этаже элитного дома нечто, укладывающееся в наш скромный бюджет, бреду обратно, спотыкаясь о толщи снега, подгоняемый презрительным взглядом дубленки у выхода.

Вернувшись, застаю Андрея уже не в одиночестве - на диване, сложив ногу на ногу, восседает какой-то тип с грязными давно не стрижеными волосами и с помотанным томиком в руках. На нем словно где-то украденные закатанные брюки, на талии сквозь драный свитер виднеется мощная гармошка.

– Андрей.
– говорю я, разувшись и протянув руку.

– Артур.

– Король!
– с внезапным воодушевлением вставляет Нимиров.

– Что читаешь?
– задаю вопрос, самый идиотичный из возможных. Артур демонстрирует обложку: "Архипелаг ГУЛАГ. Том 4" - и словно ждет реакции.

Подумав и помычав, я говорю:

– Знаешь, что меня больше всего смущает?
– он с любопытством кивает, вопрошая.
– Подзаголовок "опыт художественного исследования".

– Почему?
– хитро чуть улыбается.

– Ну, типа, художественное предполагает вымысел.

– Секёшь.
– улыбка.
– Перед Шаламовым он со своим Денисычем ссаным ползать должен.

– Без балды ваще.

Открывается дверь и в комнату входит сосед, заговорив с порога:

– Эй, Арчибальд, ну брюки у тебя барские, это да... лордические - хоть в гроб ложись!.. Не вижу свою жизнь без таких же!.. Убил родную мать, а серые брюки не наденет - этикет!..

– Да пошел ты на хер.
– отрезает исподлобья Артур и швыряет пророка в грязную спортивную сумку.
– Ну че, раз на раз - по-миротворски?

Они вдруг смеются. Сосед достает "Дикого гуся". "Соответствующий полуштоф!" - выносит вердикт Артур. Нимиров дает ему сигарету - словно вознаграждение за проделанную работу, тут и наш с ним пакет подоспел. Я нарезаю хлеб, в комнате уже чад и все то, что сделает нас сегодня "невозмутимыми к болезни отравы в сердцах наших"...

В

общем - покатился я дальше, - и комната стала двусмысленной, - в сторону смеха, жизни, вроде как, а точнее - того, чем она нам грезится - в мечущихся химерах она летит вместе с нами, бросаясь из стороны в сторону, вскидываясь и искря, словно оторвавшийся от состава вагон, который рано или поздно все равно затормозит или навернется в канаву. Но пока ты еще чувствуешь, что не одинок и, кроме всего прочего, можешь ЕЩЕ И ЧТО-ТО НАПИСАТЬ, отодвинув тем самым еще на грош конец, своей ничтожностью подобный нашим притязаниям, нашим помыслам, желаниям и мечтам. Победой в бойне с листом - заклянешь, обставишь суку-смерть и жизни рассмеешься в лицо, мол - не дожала, не разнесла. Хотя - она не разносит, она все-таки медленно давит, с упоением слушая хриплый хруст, чуть заметно насмехаясь. В этом смысле - сильные мира сего, думающие, что избежали этого - осознанно или нет, уподобились ей, они так же ПОДМИНАЮТ, но чернилами ты и им утер, на что достопочтенным остается лишь озлобиться и спустить своих шавок, уже с трудом заслуживающих даже жалости - моральных калек, страждущих по куску этого окаменелого пирога с опарышами, но не желающих понять, что никто ничего не получит. Ни они, ни их хозяева - никто. Каждый все так же будет творить свое вожделенное одно и тоже, каждый все так же, как и его сосед, жена, родитель, брат - будет изо дня в день совершать то, в однообразии чего он даже не сможет поймать хоть что-то, что можно вспомнить, и положительное будет выражено лишь незначительными колебаниями отрицательного - в большую степень. Редко - почти никогда - нас будет касаться неуловимый и тут же исчезающий шлейф осознания, от чего мы будем сходить с ума, обреченные блуждать на веки вечные, изуродованные догадками...

И тогда смерть все-таки имеет еще одно преимущество, кроме окончания мук - она неповторима и потому - не вызывает тоски...

А потом будут смех, издевки и плевки в лицо, и ты даже не узнаешь - от кого, потерявшись среди возможных исполнителей. И я не буду...

Острее чувствовать след этих кружений - вот мое мнимое преимущество и выдуманное дарование.

Мое и таких, как я.

Уловите голос,

и забейте обратно в глотку.

Уловите голос,

и ваш крик уподобится скорби первого человека на земле.

Свет лампы, преломляемый стеклом донышка слишком похож на солнце, потому мы к нему и тянемся.

Потом приходил еще кто-то, и еще. И всё закончилось около четырех утра. Все спали - кто где, а я, как единственный, кому не хватило духу, ушел, шатаясь, пить чай, быстро остывающий в холодном свете одинокого фонаря звенящего стадиона, окруженного рощей, темнотой и снегом.

Словно загнанного.

Как же мне кричать хочется.

***

Проснувшись ближе к полудню, еду давать урок. Точнее - иду, потому как деньги вышли, а проскочить в это время без билета не удастся. Муть в голове постепенно рассеивается. Холодает, под ногами искрится утрамбованный за утро снег. В такую погоду никто не хочет лишний раз выходить на улицу, что подкупает все же на ней оказаться. Пустые белые дворы и закоулки слишком прекрасны в своем затаенном дыхании. Главное держаться подальше от стоянок, где и днем и ночью, не зная продыху, утопают в облаке удушающей вони, часто застилающей солнце прогреваемые авто. Однако это не мешает их хозяевам - этим удивительно разумным господам - периодически сетовать на несоответствующую их представлениям о норме чистоту воздуха. "Нашим детям нечем дышать!" - говорят они.