Бездельник
Шрифт:
Душно очухиваюсь впопыхах и схожу вместе с увешанной сумками толпой в гомон и гвалт, пахнущий съестным и грязью, и протискиваюсь к Березина. Троллейбусный парк встречает собаками и вахтой, которую я игнорирую по привычке - не зная, чего ожидать... Внутри снова встречаю дворнягу - свернувшуюся клубком под лестницей в спокойном глубоком сне чистой совести. Звоню Диме и тут же слышу мелодию в соседнем цехе. Дима, увидев меня - улыбается - небритый котяра - в своей новехонькой робе, подбегает и метров за десять слова начинают распирать его уже забытым мною ангарским потоком. Мы обнимаемся, от чего
"Волошин! Хорош чесать, пиздуй работать!" - орет какой-то огромный тип из глубины, Дима ржет, просит полчасика покурить и так же быстро смывается. Я же - возвращаюсь в затхлые бледно-голубые стены коридора, заглядываю в огромные цеха, где громоздятся троллейбусы разной степени разобранности - брожу, мозолю всем глаза. Спросив у каких-то угрюмых мужиков, нахожу как всегда убогий и вонючий туалет - зато с камерой в углу под потолком - что за нахер. Потом меня уже ловит Дима, и мы срываемся в холод до остановки, и Волошин курит одну за другой, словно наверстывая упущенное.
– Ты когда приехал-то?
– спрашиваю.
– Пару месяцев назад - в начале ноября, когда тридцатник с лишком стоял.
– А как так-то?
– Что "как так?"
– Ну - работать неужто - не похоже.
– Я с семьей приехал.
– ?
– Ну Надя давно уже - через год где-то, как я ее в Заледеево привез, стала так - между делом - говорить, что не доучилась и все такое - намекала, короче, мол, надо бы в город обратно - я же не полный дурак, понимал все. Ну я кивал, да дело свое знал. А тут она, осенью, как взбесилась - с работы ушла, типа "не могу видеть этих идиотов пропитых, считающих, что они учителя и их невменяемых учеников!.." А я ей, мол, думаешь, это только здесь так, дык так везде... А она заладила: бла-бла-бла, хуё-моё, ты же образованный человек - АГА - ПЭТЭУШНИК - ты же понимаешь, чем житье здесь кончится... во что у тебя дочка превратится...
– А если в Кодинск?
– Ты че, даже Канск не рассматривался. Я ей говорю: "А мать моя, а дед?" Возьми, отвечает, их с собой. Ага, только вот - куда?.. Она обратно в Иркутск хотела, но я хоть это отбил...
– Ну, может, дочке действительно лучше будет...
– ...как мы ехали сюда - это был привет. Я еще больше в долги влез - "волжанку" подшаманил, загрузились, катимся. И тут еще даже асфальт не начался - встали. Просто встали - и все. Я нихера понять не могу... руки отморозил... уже думаю - надо машину жечь... окна все льдом покрылись. Испугался - знал бы ты - как испугался...
– Ну еще бы, черт...
– И тут - мать, наверное, намолила, или бабка покойная - "газон" шестьдесят шестой на встречу. Я - махать, орать - на дорогу чуть ли не под колеся выскочил, чуть ли не зарыдал, блядь, от радости... Ну он развернулся, нас ВПЕРЕД потащил, ДАЛЬШЕ. Надя еще и злится, мол, ночью как будем хату искать - ха-ха...
– И че с машиной было?
– А хер его знает. До сервака дотянули, в тепло загнали, она оттаяла и со второго раза завелась. Я Наде говорю - давай назад, видишь - говно какое-то творится, а она уперлась... Ну тут, понятное дело - без вариантов.
–
– Да! Прикинь! Я-то думал, в конце концов - менты в Канске-после Канска тормознут без номеров и прочее - а нихера! Даже тут у вас не остановили - как ослепли все!.. Стоит щас в сугробе... Скорее всего - обратно уже не дотянет... Теперь понимаю, что все это - смешно...
Мы забираемся снова в "семьдесят первый". Похоже, водиле опротивело в том числе и расписание, поэтому летим, сломя голову, словно он не желает, чтобы все затаенные в нас слова успели остыть и померкнуть.
Выходим на "Поселке ГЭС", перебегаем дорогу у кольца и бредем к панельной общаге, что светит нам огарками окон. Лифт не работает - шагаем на девятый этаж, пролет за пролетом по табачной лестнице - жилище словно нарочито являет нам свои стороны: на площадке третьего этажа не продохнуть от вони съестного - будто застарелые запахи смешались и протухли; на пятом слышны гневные крики его обитателей, через один этаж от него - крики, похоже, переходят в силу...
И вот - наш.
– Выше уже никого нет - там всё, вроде как посносили и чё-то мутят - не знаю толком.
– говорит Дима, пока мы идем по безжизненному коридору до нужной комнаты.
– Я извиняюсь, что лезу не в свое дело, но - вы снимаете?
– Да че тут такого... Не, я выбил из троллейбусов - они мне снимают.
– гордо улыбается Волошин и, машинально - согласно давней привычке - обстучав ноги, отпирает дверь. Мы входим.
Крохотная комнатенка. На стене - ковер, как и на полу. Старые рассохшиеся рамы. Увидев нас, Надя сперва, кажется, меня не узнает, но потом, словно проснувшись, вздрагивает, улыбается и встает, чтобы обнять. На ней, кроме всего прочего - толстенный вязаный свитер до горла.
– У нас тут холодрыга. Будто отопление не доходит.
– говорит она, словно поняв мое удивление.
– Дима все забывает позвонить...
– с едва заметной укоризной.
В маленькой кроватке спит Надя младшая.
– Тут хоть война - ничто ее не разбудит.
Волошин уже поставил чай и нарезал какой-то калач. Распечатал коробку конфет. Следующие пару часов мы провели за разговорами, хотя, казалось - о чем нам говорить?..
Надя ходит на курсы - собирается доучиваться на заочном - может, если сдаст - не придется начинать с начала, потому как уже училась. Собирает документы ставить Надежду Дмитриевну в очередь в детский сад. Дима работает, а на выходных старается придумывать себе занятия.
Когда пришло время отчаливать - автобусы уже не ходили. Волошины пытались уговорить меня на такси, но я не поддался.
Попрощавшись с девами - пошел. Дима же вызвался проводить меня до лестницы - покурить.
– Ну ниче - почти как обещали когда-то: туалет не рядом с кухней, но близко...
– смеется он, закашлявшись в дыму.
– Да ладно тебе...
– У нас же тут станция рядом - Бугач.
– заметно, как он старается щеголять знанием местных названий.
– Так я в прошлое воскресенье прыгнул утром в электричку - сто лет не ездил. Думаю - в лес сгоняю хоть - отдохнуть. Далекую станцию выбрал. А выхожу - будто с Бугача и не уезжал. Аж психанул.