Безумный корабль
Шрифт:
– Да ну тебя, – надулся Касго. – Не очень-то похоже, чтобы ты так уж сильно пострадала. Ты ходишь и разговариваешь как ни в чем не бывало… и жестока ко мне в точности как и раньше! Вы, бабы, вечно такой шум поднимаете из-за пустяков! Как будто не это же самое мужчины по самой природе своей все время делают с женщинами!… Ты мне отказывала в том, для чего на свет появилась! – Он капризно мял одеяло. – Насилие – это чушь, которую придумали женщины. Вам нравится притворяться, будто мужчина украл у вас нечто такое, чего на самом деле у вас бездонный запас! Ничего с тобой не случилось! Верно, шутка вышла чуточку грубоватая… Ладно, признаю… Но я не заслужил, чтобы из-за нее умирать! – И Касго
В этот миг Серилла не задушила его своими руками только потому, что доля истины в его последних словах все же имелась. Она ощутила беспредельное презрение к этому человеку. Он не только не имел ни малейшего понятия о том, что сделал с ней, – хуже, он вообще не был способен этого постичь. И это – родной сын мудрого и обходительного сатрапа, некогда сделавшего ее своей Сердечной Подругой?! Немыслимо… Однако делать нечего – Серилла задумалась о том, что следует предпринять, дабы упрочить свое положение. Ныне и в будущем. Как остаться в живых. А может быть, и освободиться. Сам того не желая, сатрап подсказал ей ответ.
– Наверное, – сказал он и жалобно шмыгнул носом, – я должен сделать тебе подарки и всякие почетные пожалования… и тогда ты позаботишься обо мне, так?
– Вот именно, – холодно отвечала она. А про себя подумала: «Раз ты сделал меня шлюхой – получи же самую дорогостоящую шлюху, какие только бывают…» Она подошла к письменному столу, надежно приделанному к переборке. Сбросила в него грязную одежду и тарелку с заплесневелыми деликатесами. Разыскала лист пергамента, перо и чернила. Положила их на стол, подтащила стул и уселась. Перемена позы породила в измученном теле новую боль. Серилла помедлила, хмуря брови. Потом подошла к двери и резко распахнула ее. Торчавший снаружи матрос вопросительно посмотрел на нее.
– Сатрапу необходимо принять горячую ванну! – сказала она непререкаемым тоном. – Пусть сюда принесут лохань, чистые полотенца и несколько ведер горячей воды. Быстро!
И она захлопнула дверь прежде, чем матрос успел что-либо сказать. Потом вернулась к письменному столу и взялась за перо.
– Не нужна мне горячая ванна, – снова заныл Касго. – Я слишком устал! Может, прямо здесь, на постели, меня как-нибудь оботрешь?…
«Может, и оботру. Когда сама мыться закончу…»
– Помолчи. Я думать пытаюсь, – сказала она вслух. И с пером наготове принялась приводить свои мысли в порядок.
– Что ты там делаешь? – спросил сатрап.
– Сочиняю документ, который ты немедля подпишешь. Помолчи!
Нужные формулировки не сразу являлись на ум. Не так-то просто в одночасье изобрести новую должность, причем для себя лично. Сатрапу предстояло назначить ее в Удачный своим постоянным послом. С соответствующим жалованьем, с домом и слугами, достойными ее высокого положения… Серилла прикинула денежное выражение и остановилась на щедрой, но не чрезмерной сумме. Теперь что касается полномочий… Послушное перо так и летало над пергаментом, выплетая каллиграфическую вязь.
– Пить…-хрипло прошептал Касго.
– Потерпишь, – ответила она. – Вот докончу, подпишешь – тогда и воды дам.
Честно говоря, таким уж опасно больным он ей не казался. Ну, то есть присутствовало некое нездоровье, но в основном поработала простая морская болезнь, усугубленная дурманными травками и вином. Добавить к этому отсутствие слуг и обожательниц, раньше неизменно находившихся при его особе, – и он вправду поверил, будто умирает.
Ну и отлично. И пускай себе верит. Это ей только на руку… Перо Сериллы ненадолго прервало свой стремительный бег, она склонила голову к плечу и задумалась. Среди
Наконец документ был составлен, и она отложила перо.
– Пожалуй, – сказала она, – пойду лекарство тебе приготовлю…
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
РАЗГАР ЛЕТА
ГЛАВА 24
КОРАБЛЬ «ЗОЛОТЫЕ СЕРЕЖКИ»
Моолкин, похоже, радовался и гордился, глядя на то, как разросся его Клубок. Шривер испытывала более сложные чувства. Численность змей, ныне путешествовавших с ними вместе, сулила более надежную защиту от любого врага. Но она означала также и то, что раздобытым съестным надо было делиться. Еще Шривер предпочла бы, чтобы побольше змеев были разумны. Увы – слишком многие из следовавших за Клубком были всего лишь безмозглыми пожирателями пищи. Они тянулись к собратьям лишь потому, что так велел им инстинкт.
Моолкин же во время переходов и совместной охоты внимательно приглядывался к неразумным. Любого, кто подавал хоть какие-то надежды, хватали в объятия, как только Клубок останавливался на отдых. Дело обычно происходило так: Киларо с Сессурией ловили выбранного вожаком, тащили его на дно и предоставляли ему извиваться и биться в их могучих кольцах, пока он не начинал задыхаться. Тогда к ним присоединялся Моолкин. Он выпускал яд и вился вьюном в танце воспоминаний, пока они громко требовали от новичка, чтобы он вспомнил и вслух назвал свое имя. Иногда они добивались успеха, иногда нет. Не каждый из тех, у кого всплывало в памяти собственное имя, надолго удерживал качества личности. Кто-то так и оставался полу разумным простачком, кто-то ко времени следующего прилива вновь скатывался в животное состояние. Однако иные полностью приходили в себя и крепко держались за вновь обретенную способность к мышлению. Были и такие, кто по нескольку дней бесцельно тащился за Клубком… а потом вдруг заново обретал и забытое имя, и привычку к достойному обхождению. Так что разумная сердцевина Клубка со временем разрослась до двадцати трех змеев. И еще два раза по столько, если не больше, клубилось поодаль. Это было крупное сообщество. Даже самый щедрый Податель не мог досыта накормить всех.
Каждый раз, сворачиваясь для отдыха, они размышляли о будущем. Ответы Моолкина их не удовлетворяли. Он выражался со всей доступной ему ясностью, но его слова только смущали умы. Шривер чувствовала за пророчествами Моолкина недоумение и растерянность самого прорицателя, и всю ее переполняло сочувствие к вожаку. Иногда она даже боялась, как бы остальные не накинулись на него, вымещая разочарование, и поневоле тосковала о минувших днях, когда их было всего-то трое – она сама да Сессурия с Моолкином. Однажды вечером она шепнула об этом вожаку, но тот в ответ упрекнул ее:
– Наш народ сделался малочислен. К тому же обстоятельства нашей жизни таковы, что поневоле приводят в смятение. Если мы вообще намерены выжить, надо нам собирать к себе всех, кого только можно. Это первейший закон Доброловища. Нужно породить множество, чтобы дать возможность выжить хоть горстке… Породить?…
– Порождение новых жизней есть перерождение прежних. Это и есть тот зов, которому мы теперь внимаем. Минул срок нам быть змеями. Мы должны найти Ту, Кто Помнит, и она поведет нас туда, где мы возродимся в обличье новых существ.