Безвременье
Шрифт:
— Вот именно, вот именно. Ваше здоровье. Винцо недурное.
— Все пройдет, как с белых яблонь дым, — сказал Пров.
— Правильные слова. Вот и сами яблони уже прошли. Ладно, пора. Про компьютер не забудьте.
— Огромное благодарение за заботу о нас, грешных, радетель вы наш. И последний вдогонку. Бог троицу любит.
Пров с чувством пожал ему руку. Ныч чуть было не полез целоваться, но вовремя спохватился, и мы расстались.
— Вот теперь можно и поговорить. С чего начнем? — Пров не торопясь допил свой бокал.
— Вот с этого. Не знаю только, или мне удалось
Я протянул ему нечто, завернутое в пластиковый пакетик. Пров недоуменно посмотрел на мою ладонь и сначала недоверчиво потрогал, а затем уж взял и развернул находящуюся внутри бумажку.
— Что это? — остановил он на мне свой вопрошающий взгляд.
— Тебе лучше знать. Ведь это твоя дикая фантазия прогулялась по лесу. Ну, а это, по всей вероятности, ее извращенный плод.
Пров растерянно уставился на пакетик.
— Да, но... Я ведь шутки ради подсунул тебе в карман записку, но совсем иного содержания. Там у меня было написано: "Привет от тети Моти". А тут... "Не спасесси! Пров". Хотя тоже смешно.
— Уж куда смешнее...
Пров углубился в изучение послания от самого себя. Я молча наблюдал за ним, силясь сообразить, что бы все это значило? Итак, мы имеем, с одной стороны, категорическое утверждение Прова о другом содержании записки, а, с другой, — вещественное доказательство обратного. Следовательно, если утверждение Прова истинно, — а я в этом нисколько не сомневался, — и видоизмененная запись — тоже достоверный факт, не зависящий от нас, значит, стройная система мироздания где-то дала трещину, тем самым позволив каким-то неведомым силам вмешаться, причем, материально, в события нашего похода в Смолокуровку.
— Хорошо, — сказал я, отвлекая Прова, вцепившегося в листок. — Давай по совету Ныча займемся компьютером. Может, что узнаем?
На экране замелькали фрагменты нашего путешествия, отснятого видимо, "несъемными датчиками" — наручными часами — с интервалом в одну минуту. Собственно, это был смонтированный на компьютере фильм со вставками недостающих деталей. Когда дошло до встречи с монахами, Пров, буквально, въелся глазами в изображение. Лицо его побледнело, губы нервно дрожали, остановившийся на чем-то взгляд стал отсутствующим и каким-то жутковатым. Я хотел окликнуть его, когда двойник в саркофаге появился на экране, но что-то меня удержало. Вероятно, подсознательно я понимал, что сейчас здесь происходит нечто важное, чему нельзя мешать. В таком оцепенелом состоянии Пров пребывал минут десять и только бегающие по экрану зрачки выдавали напряженную работу его мысли. Он снова и снова возвращал саркофаг на исходную позицию, крупно и по частям расчленял формулы на его боку. "Что он в них нашел интересного, — удивлялся я. — Ну, формулы; ну, на саркофаге, но не век же на них пялиться..."
Наконец, он встрепенулся, как бы стряхивая с себя магическое наваждение, и поднял на меня широко раскрытые глаза. На лбу его выступила испарина.
— Все понятно, — заговорил он. — Именно формулы должны дать ответ на вопрос, как очутилась у тебя эта записка. И вот это именно и хотят знать
По лихорадочному блеску глаз моего друга я понял, насколько это серьезно.
— Во-первых, успокойся, а во-вторых, давай-ка пропустим по бокалу. Формулы от нас не убегут. И ты будешь единственным их толкователем.
— Куда там, единственным! Весь ГЕОКОСОЛ, наверное, занят мозговым штурмом этих иероглифов.
Я подождал, пока он, выбрав более крепкий напиток, пропустит рюмочку.
— Объясни хоть, что тебя так взволновало? Двойник?
— Не только и не столько. Где они взяли мое имя? Я же не подписывался в своей записке. Но в ходе их эксперимента, так скажем, что-то было не учтено, упущено, и по каким-то причинам программа пуска "протекла" на бок саркофага в виде формул. А формулы интересные.., похожие на те, что известны нам, но с какими-то поправками. К примеру, формула гравитационного поля. Помнишь ее?
- В общих чертах.
— Так вот, гравитационное поле какого-либо объекта равняется нулю, бесконечности, какой-то постоянной величине, уменьшается и увеличивается. Сразу! Не при каких-то разных условиях, а сразу. И еще... Кто-то проверяет нас на смышленость. Есть формулы, проще которых уже ничего нет.
— Какие же?
— Сколько будет: дважды два? — неожиданно спросил он.
У меня глаза на лоб полезли:
— Четыре...
— А кто-то утверждает, что вовсе не четыре.
— И сколько же? — поинтересовался я, считая, что он меня разыгрывает.
— А сколько хочешь.
Воцарилось долгое молчание.
— К черту! — снова очнулся Пров. — Эту проблему в лоб не возьмешь. Пусть ГЕОКОСОЛ ломает голову. Девчонки!
Впорхнули две наши феи.
— Хватит кукситься в одиночестве. Гитара у вас найдется?
— Гитара? — растерянно сказала одна.
— А что это такое? — спросила вторая.
— Ну, это такой деревянный ящик, по форме очень похожий на вас: груди, талия и эта... попа. А шея длинная-длинная и со струнами.
С трудом, но откопали где-то вполне приличную гитару.
— Подсаживайтесь к нам и по рюмашке, а то одичаете в этих хоромах. Что вам спеть? Мару я уже надоел со своими песнями.
— Про любовь, конечно.
— Заказ принят. Только не воспринимайте всерьез. — Он минут пять повздыхал сокрушенно, настраивая инструмент, потом запел своим хриплым, но проникновенным голосом:
Еще не любовь, пока не любовь.
Я только слегка захмелел.
И загодя ты для меня не готовь
безумца печальный удел.
Возможно, в полночном темном углу,
А, может, средь бела дня,
хмель радостно встретит и шит-оглоу
зеленой дубиной меня.
Остатки рассудка и трезвости враз
исчезнут и я, как в бреду,
к бездонному темному озеру глаз,
вдрызг пьяный, топиться пойду.
Когда утоплюсь, люди скажут: "любовь"!
Но ты хоронить не спеши,
ты койку, чтоб крепкой была, приготовь,
дрынок, да смирительных пару для вновь
изъеденной болью души.
Девчонки были в восторге.